Неизвестный Иосиф Бродский, публицист.

Евгений Понасенков

Сегодня мы поговорим немножко в необычном ракурсе. Я расскажу о Иосифе Бродском, но конечно же не обо всем его творчестве и биографии, потому что они столь обширны, что невозможно уложить в одну передачу. Мы коснемся одной стези его деятельности – это публицистика. Бродский – мыслитель. Именно этой далеко не узкой, а всеобъемлющей, интеллектуальной теме посвящен наш сегодняшний выпуск.

Бродский – это планета, Бродский – это вселенная с точки зрения того масштаба дарования демиурга-творца, который был ему дан свыше. Действительно ощущение создается, когда читаешь его произведения, что он мог походя играючи создать вселенную, две вселенные, цепочку вселенных, которые живут по своим законам. И конечно, прежде всего, он блистательно понял и описал и сформулировал наш мир, тот который есть в реальности, тот, который называется планета Земля. И именно об этом, о том, что он сумел сформулировать, как наверное, мало кто может, сформулировать важнейшие вещи для понимания человека, человечества и мира на этом я сегодня хочу остановить ваше внимание.

Отнюдь, не рассказать в подробностях, потому что это невозможно, но я хочу возродить интерес и расставить некоторые акценты.

И первый акцент я хочу сделать на том, что для Бродского на первом месте стояло понятие личности. Об этом многие говорят – о личности, о том что человек во главе всего, но мало кто на самом деле это понимает и кто в этом искренен. Тем более в этом искренне, как правило, государство. И мы знаем прекрасно что при Советском Союзе у нас все было для человека, а вот как это было я с этого хочу начать передачу о Бродском –мыслителе, о Бродском публицисте. 

8 января 1964 года в газете «Вечерний Ленинград» была опубликована подборка писем читателей с требованием наказать тунеядца Бродского. Надо сказать, что за несколько дней до этого вышла соответствующая статья и все узнали, что есть тунеядец Бродский – враг народа трудового. 13 февраля Бродского арестовали по обвинению в тунеядстве. Забегая вперед, хочу сказать, что шведские газеты, когда Бродский получит Нобелевскую премию, гениально перепечатали заголовок из «Ленинградской правды» Тунеядец получает по заслугам. Так вот 14 февраля у него случается в камере первый сердечный приступ, после того стенокардия его не отпускает до конца жизни. Он прожил всего 55 лет. И вот любопытные факты. Действительно, рукописи не горят слова запоминаются на каких-то мембранах, но в данном случае мы знаем, кому мы ими обязаны.

Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.


Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.

Блюда для меню.


 

На заседании суда над Бродским, который вела судья Дзержинского суда (народ должен знать своих героев – Савельева Е.А.), на этом заседании был такой диалог между судьей и Бродским. И законспектирован он был тоже Фридой Вигдоровой. Я зачитаю этот диалог, и чтобы мы не забывали, какой был дивный Советский Союз, какая была фантастическая духовность, когда сидело полстраны, полстраны молчало, когда ничего не было – ложь сплошная. Ахматова заклеивала страницы своих сочинений со стихотворениями, посвященными Сталину, потому что если бы она их не писала, ее сын никогда бы не вышел из лагеря. А сын был от Гумилева, убитого Советской властью. Историк выдающийся Лев Гумилев – ее сын. Здесь Ахматова учила Бродского, как правильно дружить. 

Все связано, и все страдали серьезно от этого режима, который не то чтобы был в безвоздушном пространстве, он был в какой-то степени народный режим.

Итак

Судья:

Ваш трудовой стаж.

Бродский:

5 лет.

Судья:

Где вы работали? производство кулинарии

Бродский:

На заводе, в биологической партии.

– Сколько вы работали на заводе?

– Год.

– Кем?

– Фрезеровщиком. 

– Вообще, какая ваша специальность?

-Поэт-переводчик.

– А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

– А кто причислил меня к роду человеческому?

– А вы учились этому? На производстве кулинарии

– Чему?

– Чтобы поэтом быть? Пытались кончить ВУЗ, где этому учат?

– Я не думал о том, что это дается образованием.

– А чем же?

– Я думал, что это от Бога.

– У вас есть ходатайство к суду?

– Я хотел бы знать, за что меня арестовали.

– Это вопрос, а не ходатайство.

– Тогда у меня нет ходатайства.

Вот такой разговор между Бродским, великим поэтом и этой некой Савельевой – судьей. 13 марта 1969 года на втором заседании суда Бродский уже был приговорен к максимально возможному сроку по указу о тунеядстве. Это 5 лет принудительных работ в отдаленной местности.

Но надо сказать, что это все про ужасы режима, который был до 1918. После мы никак не можем выбраться, потому что Россия такая страна, в которой все всегда возвращается на «круги своя». А эти «круги своя» у нас как Дантовский ад.

Так вот, для гениального Бродского ссылка стала каким-то постижением бытия и мудрости. Он стал изучать английский язык и читать много. Оден – это величайший мудрец, поэт 20 века, любимец Бродского. Знаменитое его эссе «Поклониться тени» посвящено Одену. Он там замечательно пишет, что значит изучать английский язык не от тщеславия, не потому что это надо для дела, не потому что он международный, и даже не потому что он хочет эмигрировать, хотя потом его вынудили уехать. Он не эмигрировал. Это была высылка, мы не должны это забывать. Он замечательно сказал, что начал изучать английский язык только потому, что он хотел изучать, прикасаться к этому великому человеку, великому мыслителю к Одену.

И действительно, вы понимаете эта идея традиции, идея того, что на пустом месте ничего не растет. В современном искусстве все на пустом месте и без всякого труда можно сделать. Нет. На пустом месте ничего не растет хорошего. Бродский сказал правильно, что нет ничего плохого, чтобы подражать гению. Это великое счастье. И сначала попробуйте подражать гению, а потом поговорим. И я продолжаю. Бродский, когда изучал поэзию Одена, он записал такую замечательную фразу: «Я просто отказываюсь верить, что еще в 1939 году английский поэт сказал: «Время боготворит язык, а мир остался прежним». Это действительно у него не укладывалось в голове. Как могла сложиться такая ситуация, что гениальный человек совершил открытие, в данной ситуации открытие, связанное с языком, литературой, поэзией. А поэзия, как заметил Бродский – это цель антропологического развития человека. Это рафинирование, утончение языка, передача информации, нежности, всего, чего угодно. Как можно совершить открытие, оно произошло, и мир не изменился? И никому не интересно, никто не узнал, как это возможно. Это действительно возможно, потому что есть люди которые живут по Марксу, как на скотном дворе, когда быт определяет сознание. А есть люди, у которых сознание определяет быт, как у гениев.

Поэтому даже в этой ссылке, остроге, Бродский великий читал Одена и приобщался к таинствам мысли. А кто-то другой у нас и тогда сидел в Кремле, а сейчас на Рублевке. И когда скоро будут серьезные народные волнения, они уже быстренько будут на Мальдивах или еще где-то в Лондоне. Они могут сидеть в золоте и ни к чему не приобщаться.

Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.


Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.

Блюда для меню.


 

Я не зря посмотрел на время. Бродский, как мыслитель, очень четко сформулировал свою позицию. Действительно один из главных вопросов искусства: что важнее, пространство или время? Он говорил, что и то, и то, но время важнее, потому что пространство не так влияет на человека, как время. Жизнь человека проходит очень быстро с точки зрения времени. А пространство может не так меняться. И вообще, что такое Бог? Бог – это время. Это правда. Это понимал и Оскар Уайльд в «Дориане Грее». 

Бродский, которого я называю душеприказчиком Европы умудрился наследие всех веков обобщить и сформулировать, как мыслитель. Прежде всего в своих гениальных статьях, эссе, выступлениях и нобелевской речи, которую я сейчас буду очень обильно цитировать. Бродский все это обобщил и категория времени у него довлела над категорией пространства в философской концепции Бродского. Когда мы говорим о том, что он душеприказчик, то я хочу вспомнить другого душеприказчика – Лукино Висконти. Он также обобщил и сформулировал весь опыт развития Европейской цивилизации за века ее существования от Древней Греции через Рим возрождение и т.д. И фильм «Смерть Венеции», как бы сталкивает этих двух гениальных людей, потому что «Смерть Венеции», это фильм Висконти по новелле Томаса Манна, это же место упокоения и Бродского потому что в Сан-Микеле на кладбище покоится великий поэт Бродский, который обожал Томаса Манна. Эту новеллу, когда он был еще ребенком, юношей в Ленинграде и потом очень внимательно отнесся к фильму. Это очень связано. История этой идеи умирания, потому что Венеция – город исчезающий, на грани того чтобы стать Атлантидой, город иллюзорный, как достижение культуры, которой как вы понимаете в Европе давно нет. Надо это честно признать, что Европа стала филиалом Африки или Азии, но не Европы. И поэтому идея исчезновения, смерти и времени, которое довлеет над пространством, они очень сходятся в Венеции, где Томас Манн, Бродский и великий Лукино Висконти. 

И, говоря о Висконти, мы сейчас перейдем к важнейшему документу истории человечества. Это речь при вручении Нобелевской премии Бродскому, которая была написана в 1987 году. В которой он формулирует свое жизненное и творческое кредо. И это манифест, который мог произойти в эпоху гуманизма и возрождения 18 века. Но вот его сформулировал человек 20 века, который уже понимает, что такое первая и вторая, уже начиналась третья, фактически, мировая война. Который знает, что чего стоит для Европы. И мы переходим к этому документу. И я не случайно вспомнил Висконти. Потому что Висконти – король эстетов и эстетики, человек у которого за плечами 10 веков рода, который правил Миланом, Северной Италией. Аристократ, у которого красота окружающей действительности и природа, и архитектура, и искусство в крови. Театр Ла Скала стоит на их земле. Так вот тема эстетики сейчас будет звучать очень пронзительной нотой в речи Бродского. И я себе позволю зачитать достаточно большие отрывки из этого замечательного, небольшого по объему произведения, потому что я уверен, что этот текст надо читать в школах, начиная с 1 класса, и регулярно, и внимательно. Потому что, не зная его, бессмысленно изучать историю какой бы то ни было страны, в первую очередь России, потому что это будет набор фактов, не имеющих смысла. И действительно, в этой речи сформулированы какие-то главные вещи в оценке того, как надо жить, как надо воспринимать человека, общество, этику, эстетику и все прочее.

Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.


Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.

Блюда для меню.


 

Итак, отрывки из Нобелевской лекции, речи (я ее называю не совсем правильно, это все-таки лекция), хотя отчасти, театрально выражаясь, это нобелевская речь. Прямая речь Бродского.

Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, для человека, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко, и в частности от родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии, оказаться внезапно на этой трибуне – большая неловкость и испытание. 

Если искусство чему-то и учит (и художника, в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней и наиболее буквальной формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности, превращая его из общественного животного в личность. Многое можно разделить: хлеб, ложе, убеждения, возлюбленную, но не стихотворение, скажем, Райнера Марии Рильке. Произведения искусства, литературы, в особенности, и стихотворение в частности, обращаются к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников, отношения. За это-то и недолюбливают искусство вообще, а литературу в особенности и поэзию в частности ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости.   Великий Баратынский, говоря о своей Музе, охарактеризовал ее как обладающую “лица необщим выраженьем”. В приобретении этого необщего выражения и состоит, видимо, смысл индивидуального существования, ибо к необщности этой мы подготовлены уже как бы генетически. Язык и, думается, литература, вещи более древние, неизбежные, долговечные, чем любая форма общественной организации. Негодование, ирония или безразличие, выражаемое литературой по отношению к государству, есть, по существу, реакция постоянного, лучше сказать, бесконечного, по отношению к временному, ограниченному. По крайней мере, до тех пор пока государство позволяет себе вмешиваться в дела литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства. Политическая система, форма общественного устройства, как всякая система вообще, есть, по определению, форма прошедшего времени, пытающаяся навязать себя настоящему (а зачастую и будущему) ой является, не уточнить ли нам Маркса? Именно клише.

На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности и осязаемых практических выгодах для писателя, утверждение это вздорно и представляет собой попытку подчинить искусство, в данном случае литературу, истории. Только если мы решили, что “сапиенсу” пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы. Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятие “хорошо” и «плохо” – понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории “добра” и “зла”. В этике не “все позволено” потому, что в эстетике не “все позволено”, потому что количество цветов в спектре ограничено. Несмышленый младенец, с плачем отвергающий незнакомца или, наоборот, тянущийся к нему, отвергает его или тянется к нему, инстинктивно совершая выбор эстетический, а не нравственный.

Эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание, всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, ее переживающего, лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порою форму литературного (или какого-либо другого) вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то хотя бы формой защиты от порабощения. Ибо человек со вкусом, в частности литературным, менее восприимчив к повторам и ритмическим заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии.

Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее, хотя, возможно, и не счастливее. Именно в этом, скорее прикладном, чем платоническом смысле следует понимать замечание Достоевского, что “красота спасет мир”, или высказывание Мэтью Арнольда, что “нас спасет поэзия”. Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно.

Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.


Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.

Блюда для меню.


 

Вот это длинный такой монолог, отрывки из Нобелевской лекции Иосифа Бродского, которая с моей точки зрения является величайшим документом мыслителя, философа всех веков и народов, потому что здесь утверждается очень великолепно сформулированные утверждения. Здесь утверждается превосходство личности индивидуума над государством. И понимание того, что литература и искусство вечны, а государство и режимы страшные наоборот совсем иллюзорны и не вечны. И естественно борется инстинктивно с этой красивой вечностью. И безусловно эта с моей точки зрения блистательная сентенция, что эстетика – мать этики, великая правда, потому что действительно, если мы посмотрим даже на снежинку, кристалл, если мы посмотрим на строение земли, планет солнечной системы – это очень четкая и красивая вещь. Бесконечно красивая вещь, как семь нот, как музыка Верди, как перспектива в работе художников Возрождения, художников 18-19 веков, как фильмы Висконти. Здесь есть золотое сечение. Это то, чего достигла мировая цивилизация в своем развитии, и то, что сейчас уничтожается и так называемом современным искусством, и уничтожается цивилизация пиковая высочайшая в истории человечества – Европейская цивилизация. Она уничтожается изнутри инфантильной глупостью самих представителей цивилизации, которые похоронили все, что их предки достигали ценой невероятных усилий и труда и крови. Все это похоронено. И к сожалению Бродский итогово это все сформулировал, но очень поздно. Хотя конечно это никогда не поздно.

Прежде чем я перейду к разбору каких-то эссе Бродского, я хочу сказать два слова вот о чем. Все эти мысли, которые сейчас процитировал по Нобелевской лекции, они ведь были сформулированы задолго до него Уайльдом, Байроном, греческими философами и нашими литераторами: Лермонтовым и Бальмонтом. Но в итоге, как философская система, как формулировка для ученичества, она освоена была Бродским. Но если он это сформулировал, то древние греки так жили. У них действительно эстетика была матерью этики, и поэтому у них было великое искусство, а не культура и демократия.  

А когда сейчас подонки начинают играть в слова нравственности. Слова большие и важные, но они в них играют. И нехорошие люди, которые скрываются под рясами. Это производит очень тягостное впечатление, и никогда просто так не проходит. Потому что лицемерие и ложь приводит к таким вещам как 1918 и 1923 год, когда все разваливается. Получается «колосс на глиняных ногах». Когда простые люди начинают понимать, что их очень долго обманывали, и они в один момент сносят, сжигая все на своем пути и тех, кто обманывал, но к сожалению и тех образованных людей, которые все понимали и сами страдали. И ничто не может их остановить. Это основное послание 20 века в следующие века, но я так понимаю, что мы его не слышим.

До Бродского сформулировали все это греки и мысль Аристотеля, что только образованный человек свободен, так это расписано в Нобелевской лекции. И фраза Уайльда из предисловия к Дориану Грею, что избранник тот, кто увидел в искусстве лишь одно – это прекрасно. Так и здесь эстетика – мать этики. 

Но сейчас я хочу немножко перебить философию монологом, который я вынул из лекции таким немножечко апоэтическим экспромтом. Дело в том, что недавно, несколько месяцев назад в Москве открыли первый памятник И. Бродскому. Меня пригласили и я присутствовал на этом открытии памятника, который находится в центре Москвы на Новинском бульваре, напротив торгового центра, напротив сталинской высотки, рядом с Домом литераторов. Место такое. Там через 400 метров домик Чехова, через 200 метров – Дом литератора. Рядом американское посольство. Какое-то очень метафорическое место, эклектическое. И мне эта метафора понравилась, и я там же на коленке набросал стишок, который я сейчас себе позволю нескромно процитировать, потому что как мне кажется, он немножко освежит философские разговоры и внесет некую приятную праздность в эту беседу.

Итак, мое сочинение «На открытие памятника И. Бродскому на Новинском бульваре в Москве.

И он, и я, и те кто нам не близок ходили мимо того места, того сквера,

Запруды той из камня и асфальта, их адюльтера.

Где время вырастило мрамор, и на нем металл,

Который означает не столько, кто мечтал,

Кто жил, кто мерил землю просодий

И сигаретным дымом. Почти наоборот он означает нас,

Которые поближе к нему своей одеждой и телами подходят,

Чтобы сказать обломки слов и чтобы заверить

Реальность бытия, бесспорно своего на отпечатке фотопленки.

Или даже на тщетном ситце цифрового снимка.

Глядим на профиль обреченный к небу,

Заточен он до памятника, мысль до вечности.

Не худший вариант для монумента, но и не лучший для поэта.

Дальше открывают. Чиновник блеет.

Басит обвисшими щеками друг поэт.

Он превозносит русский наш язык, и здравствуй говорит, Иосиф.

Талантливо хватает Юрский эстафету,

И скоро розы две несет поэту,

И суетится официант у столика с напитками для прессы.

И суетятся все, чтобы глубже вжиться в кадры новостей.

Не опоздать к разливу газировки.

Но что же их судить, когда над всем есть ветер

И листы альбома небесного. И лето доносит голубоватый фон,

Где облака, как ноты, а дирижер незримо всегда здесь.

Здесь всегда. Тот дирижер, которому не важно,

Как называется страна. Ему не страшно.

Ему везде свободно жить. И в ссылке, и в Нью-Йорке.

В Венеции случайно лечь, как моряку в любимой лодке.

С ним все в порядке. Он живет и дирижирует и дышит ветром.

Но что же с нами, и какое нам выпадет,

Каким развеет ветром из урны прах из слов и нот.

Лишь пыль заметную не доле метра.

Вот такой стишок, который я набросал на открытие памятника. Здесь упомянут актер С. Юрский. Чиновника, слава Богу, выкинули этого алкоголика, его уволили. Больше он в правительстве в Москве не работает. Это великое счастье для всех людей, которые сталкивались.

Что здесь еще непонятного? Здесь я немножко пытался начать тогда в ритмике Бродского, потом перешел на другое. Но тем не менее, действительно, чем уникальны великие художники и великие поэты. Им безотчетно хочется подражать. И это несчастье или счастье, и для них, и для тех, кто подражает. Потому что желание подражать просто не оборимо. И певцам, и художникам, и поэтам. Но с другой стороны очень опасно, потому что пишешь, и думаешь, как это здорово и прекрасно. А потому думаешь, Боже, что за графомания получилась? Но не всегда бывает. Что-то и удается. 

Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.


Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.

Блюда для меню.


 

Сейчас я хочу продолжить говорить о Бродском-мыслителе и обратиться к его эссе. Я взял с собой книжку, в которой собраны его величайшие сочинения: «Меньше единицы», «Катастрофа в воздухе» «Поклониться тени», «После путешествия», «Путешествие в Стамбул», «Набережная неисцелимых» и Нобелевская лекция.

Почему я взял книжку, и почему я ее держу в руках в эфире? Вы понимаете, когда не порядочные люди говорят, что надо, чтобы не было социальных проблем увеличивать дотации населению, чтобы государство занималось населением. Правда оно уже занималось населением. Были пионеры, которые Бродского и посадили, и выслали. Так вот в Лондоне, когда негры уничтожают цивилизацию, которые жгут дома и говорят, что вот им недостаточно пособия платят, денег недостаточно дает государство на образование. Я хочу сказать, что все это наглая бессовестная ложь. Потому что эта книжка, в которой собрана уникальная мудрость человечества, великие сочинения гениального человека, она стоила недавно 76 рублей, а все это есть давно в интернете, который фактически стоит копейки. И действительно для эстетов, я очень люблю, я коллекционирую очень дорогие издания Бродского. Но это такая вычурность. Это другая тема. А тема получения информации, которая выстраивает ваше сознание, которая вас преобразует из животного в человека, она действительно видимо немного связана с финансами. Так вот эти финансы, как говорят математики, близки к нулю. Поэтому не надо лгать. Если человек желает, то он и сам поймет и найдет где узнать.

Кстати Бродский вышел из нищеты. И он нашел, как узнать и придумал как написать. Не надо прикрывать свою ничтожность, я про генетику не говорю, потому что про генетику у нас запретили говорить даже великому нобелевскому генетику Уотсону. Ему рот заткнули, а я даже не пытаюсь, потому что хочу вести передачу и общаться с вами.

Так вот я хочу открыть эту книгу и процитировать вам какие-то сентенции Бродского, я бы не сказал, что связанные какой-то одной темой, но просто на мой взгляд очень достойные того, чтобы сделать на них акцент. Итак великое блистательное по уму и остроумию эссе Бродского «Путешествие в Стамбул». Я советую прочитать всем, кто интересуется историей. Еще более современностью, еще более и Стамбулом, и Османской империей, и Турцией, и Исламом. Любому интеллигентному человеку и особенно тому, кто хочет понять, что было и особенно что будет очень важно прочитать. Я не могу вам прочитать в эфир некоторые вещи не только потому что мало времени, но потому что великий человек И. Бродский, нобелевский лауреат это писал еще тогда, когда за свободу гениального интеллекта не сажали. Сейчас уже в Европе ничего говорить нельзя. Главное завоевание Европейской цивилизации – это свобода слова, свобода совести, она уничтожается неверно истолкованным понятием политкорректности. Но какие-то несколько фраз незаконченных из Бродского я попробую вам процитировать.

«Бред и ужас Востока. Пыльная катастрофа Азии. Зелень только на знамени Пророка. Здесь ничего не растет, опричь усов. Черноглазая, зарастающая к вечеру трехдневной щетиной часть света. Заливаемые мочой угли костра. Этот запах! С примесью скверного табака и потного мыла. И исподнего, намотанного вкруг ихних чресел что твоя чалма. Расизм? Но он всего лишь форма мизантропии».

Вот вы понимаете, чем отличается гений от убожества? Если убожеству сказать какое-то слово и сделать его страшилкой или пугалом, он будет так о нем и думать, что это страшилка. А для гения нет предела для того, чтобы думать дальше своими мозгами. Поэтому после того что он описал «бред и ужас и запах омерзительный», он сказал расизм, но он всего лишь форма мизантропии. Выводы делайте сами. Дальше он пишет замечательно о Константине. Это римский император, который сделал христианство религией государственной. Так вот здесь любопытные идеи.

Дитя своего века, т.е. IV в. н. э., а лучше: п. в., после Вергилия, Константин, человек действия уже хотя бы потому, что император, мог уже рассматривать себя не только как воплощение, но и как инструмент линейного принципа существования. Византия была для него крестом не только символическим, но и буквальным — перекрест ком торговых путей, караванных дорог и т. п.: с востока на запад не менее, чем с севера на юг. Одно это могло привлечь его внимание к месту, давшему миру (в VII веке до н. э.) нечто, что на всех языках означает одно и то же: деньги.

Деньги же интересовали Константина чрезвычайно. Если он и обладал определенным гением, то скорее всего финансовым. Этому ученику Диоклетиана, так никогда и не научившемуся разделению власти с кем-либо, удалось, тем не менее, то, чего не могли добиться его предшественники: стабилизировать, выражаясь нынешним языком, валюту. Введенный при нем римский “солид” впоследствии на протяжении почти семи столетий играл роль нынешнего доллара. В этом смысле перенесение столицы в Византию было переездом банка на Монетный двор, покрытием идеи, купюрой, наложением лапы на принцип.

Не следует, наверно, также упускать из виду, что благотворительность и взаимопомощь христианской Церкви в данный период представляла собой если не альтернативу государственной экономике, то, по крайней мере, выход из положения для значительной, неимущей части населения. В значительной мере популярность Христианства в эту пору зиждилась не столько на идее равенства душ перед Всевышним, сколько на осязаемых нуждающимися плодах организованной системы взаимопомощи. То была своего рода помесь карточной системы и красного креста. Ни культ Изиды, ни неоплатонизм ничего подобного не организовывали. В чем и была их ошибка.

Здесь Бродский предстает замечательным мыслителем и историком и знатоком нравов и психологии людей, масс в том числе. Теперь еще я вам хочу здесь процитировать один отрывок.

О все эти бесчисленные Османы, Мехметы, Мурады, Баязеты, Ибрагимы. Селимы и Сулейманы, вырезавшие друг друга, своих предшественников, соперников, братьев, родителей и потомство, в случае Мурада II или III, какая разница! — девятнадцать братьев кряду — с регулярностью человека, бреющегося перед зеркалом. Надо сказать, что действительно там резали друг друга страшно, но наши святые князья типа Владимира, которые убивали братьев, и брали в наложницы их беременных жен – они отнюдь не лучше. О все эти чалмы и бороды, эта униформа головы, одержимой только одной мыслью: рэзать и потому, а не только из-за запрета, накладываемого исламом на изображение чего бы то ни было живого, совершенно неотличимые друг от друга! Потому, возможно, и “рэзать”, что все так друг на друга похожи и нет ощущения потери. Потому и “рэзать”, что никто не бреется. “”Рэжу”, следовательно существую”.

Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.


Профессиональная фотосъемка предметов для рекламы.

Блюда для меню.


 

Вот эта картезианская идея великая: «мыслю значит существую», которая витала в воздухе с Древней Греции. Ее мог сказать и Спиноза и Картезий и Гейгель. Не так важно кто изобрел, важно, что они до нее дошли. А здесь ее перефразируют очень лаконично и с юмором великий Бродский в отношении культуры противоположной. Как никогда это актуально. Потому что в какую секунду новости не включаешь, везде сказано, что Бродский в отношении этого прав. «Рэжу» – значит существую.

Не поленитесь, зайдите в книжный и прочитайте великое сочинение И. Бродского, эссе «Путешествие в Стамбул». Это для всех сейчас очень актуально и важно. Помимо того, что великое литературное произведение с точки зрения языка, стиля и прочего, даже учитывая перевод. Я очень хочу, но не могу себе позволить. Опасаюсь читать вещи про культуру и религию, которые здесь пишет нобелевский лауреат. Но пишет все-таки 20 лет назад, тогда еще что-то можно было сказать. Потом у него была стенокардия, возраст. Я скорее вас к этому сочинению отсылаю, чем буду его цитировать. Боюсь, потому что хочу еще что-то рассказать в других передачах и статьях. И я вас четко адресую к тому месту, где нужно прочитать. Я говорил о том, что есть великое сочинение «Поклониться тени», посвященное Одену. Это великий поэт англоязычный. И здесь Бродский высказывает мысль, в этом эссе, о том, что он начал изучать английский язык только чтобы прикоснуться к Одену, гениальному мыслителю.

Он сказал фразу величайшую с моей точки зрения в истории человечества. Конечно до него наверняка ее кто-то формулировал, но вот она у нас есть на бумаге за подписью Бродского. Что никогда не надо стесняться того, что тебя назовут подражателем гения. Это великое счастье. И это очень сложно и очень непросто. Надо иметь самому если не талант, а лучше гений. И действительно в наш век, я имею в виду 21 век, когда вместо архитектуры и живописи у нас дизайн. Вместо живописи – инсталляция, вместо литературы – маргинальная ахинея или глянец. В этот век как никогда надо помнить эти потрясающие формулировки Бродского о том, что очень важно знать традицию. Что личность – это самое важное и очень важно не стать винтиком в системе государства или в торговой системе. Или в системе того, что нам несет современная масс-культура отвратительная. И красивейшая фраза о том что эстетика – это мать этики.