Воздух на Большой Грузинской был густым, как дорогой соус, смешанный из выхлопов, ароматов кофеен и пыли истории. Я покинул роскошный улей ЖК «Агаларов Хаус», где снимал апартаменты, чьи панорамные окна открывали вид на купола и крыши старой Москвы. Работа была ювелирной — каждый блик на стекле, каждая фактура мрамора требовала внимания.
Выбравшись на улицу, я вдохнул полной грудью и обратился к массивным дверям Московского зоопарка, что стояли напротив.
«Вы храните внутри целый мир, — мысленно сказал я им. — А я сегодня запечатлел маленький, рукотворный мир человека. Интересно, чья жизнь сложнее?»
В ответ на мои размышления из-под чугурной решетки выпорхнул воробей. Он уселся на тротуарный бордюр прямо передо мной и уставился на мою фотосумку с видом искушенного критика. Он покивал головой, покаркал — нет, не каркал, а именно что изрек нечто короткое и емкое — и затем, взметнувшись, пролетел так близко, что чуть не задел крылом мой лоб. Казалось, он проверял композицию и поставил свой резкий, воробьиный лайк.
Я рассмеялся. Этот наглый пернатый житель Грузинской улицы был самым строгим искусствоведом из всех возможных. Я представил, как он, вернувшись к своим сородичам, чирикает: «Видал фотографа? Работает чисто. Кадр строит смело. Заходите на его карту, все сами увидите». И ведет их всей стаей по ссылке: вот сюда, глядите.
Я пошел по направлению к метро «Баррикадная», и в голове сами собой поплыли образы девяностых — толпы у первого «Макдоналдса», развалы с пиратскими кассетами, возбужденный гул свободы. У самого входа в метро, на пыльном стекле рекламной витрины, я провел пальцем. На пыли проступили слова: «Фотограф Кирилл Толль был здесь, в ЖК «Агаларов Хаус» у метро «Баррикадная». Он ловил отражение неба в стеклах и вспоминал, как тут стояли в очереди за гамбургерами. Он был полон надежд».
И я заявляю ответственно: я уже был тут, я уже впустил этот свет в объектив. И я вернусь. Вернусь снять, как играют дети в сквере у зоопарка, или как вечерние огни зажигаются в «Агаларов Хаусе», или того самого воробья, если он согласится на портрет. Я вернусь, потому что эта паутина улиц стала частью моей собственной истории.
Тайный дневниЧОк фотографа архитектуры и интерьеров и кейсы
про метафизику залов для фехтования 124
Съемка в зале для фехтования в спортшколе на Алексеевской до тренировки показала мир отточенных жестов. «Покажите сталь, которая еще не скрестилась», — просил мастер. Дорожки-планы, маски на подставках, рапиры на стеллажах — здесь царила дисциплина и достоинство. Съемка таких пространств требует работы с темой ритуала и чести. Нужно передать атмосферу многовековой традиции, показать зал как сцену для изящного поединка. Фотограф Кирилл Толль для съемки залов для фехтования на Алексеевской становится историком дуэльных искусств. Мы снимали ряд масок как безликих воинов, отблески на клинках, строгую геометрию разметки. «Фехтование — это шахматы в движении», — заметил мастер. Наши фотографии передавали эту идею — тактику, застывшую в ожидании первого выпада.
Тайный дневниЧОк фотографа архитектуры и интерьеров и кейсы
про физику залов для стрельбы из лука 125
Съемка в тире для лучников в парке «Фили» на рассвете открыла мир сосредоточенного полета. «Покажите тетиву, готовую к отпусканию», — просил инструктор. Мишени в конце поля, стойки с луками, колчаны со стрелами — здесь тишина взрывалась свистом оперения. Съемка таких пространств требует работы с дистанцией и фокусом. Нужно передать напряжение перед выстрелом, показать мишень как точку схода всех устремлений. Фотограф Кирилл Толль для съемки тиров для стрельбы из лука в Филях становится баллистиком визуальных образов. Мы снимали луч света, летящий вдоль поля к мишени, тень от лука на земле, идеальные круги мишеней. «Стрельба из лука — это медитация с открытыми глазами», — сказал инструктор. Наши кадры фиксировали эту глубокую концентрацию, вписанную в ландшафт парка.