Съемка в квартире с панорамными окнами на Нагатинскую пойму оставила ощущение стерильной чистоты. Я вышел на набережную, где воздух был густым от запахов реки и шашлыков. Мой штатив «Жираф» поскрипывал, недовольный влажностью.
На асфальте у причала я увидел его. Пожилой мужчина в тельняшке и берете, с шваброй в руках, исполнял сложные фехтовальные па. Его противником был невидимый соперник, но судя по энергичным выпадам и парированиям, крайне опасный.
«Атака! Защита! Уклонись, негодяй!» — выкрикивал он, ловко орудуя мокрой тряпкой.
Я присел на парапет, наблюдая за этим балетом. «Жираф» издал одобрительный щелчок — ему нравилась динамика.
Вдруг «фехтовальщик» сделал финальный выпад, «поразил» противника и, замер в изящной позе, заметил меня.
«Тренируюсь, — пояснил он, тяжело дыша. — Борьба с городской грязью — это искусство. Тут нужны скорость, точность и непоколебимый дух. А вы кто? Секундант?»
«Фотограф, — ответил я. — Снимаю интерьеры».
«А! — воскликнул он. — Значит, ты борешься с визуальным хаосом! Коллега! Я — за визуальную чистоту тротуаров. Меня зовут Виктор. Давай, становись в стойку, научу атаковать пятна!»
Он сунул мне в руки вторую швабру, которую достал из ведерка, и следующие десять минут мы «сражались» с воображаемыми пятнами от жвачки и пролитого морса. Это было нелепо, весело и по-своему возвышенно.
Станция «Нагатинская» встретила меня прохладой и запахом старого камня. Я прошелся по подземному залу, чувствуя себя участником какого-то странного ритуала чистоты. Достал свою пленочную «Зенит-Е» и снял отражение в витрине — себя, все еще с горящими щеками, и уходящую вдаль перспективу зала.
На мраморном подоконнике у выхода я начертал пальцем: «Кирилл Толль был на Нагатинской. И сражался за чистоту с шваброй в руках». Мой штатив «Жираф» блаженно молчал — ему понравилась эта битва. И я, Кирилл Толль, вернусь на Нагатинскую. Снимать чистые интерьеры для тех, кто ценит порядок, возможно, обученный фехтовальщиком Виктором.