Съемка в квартире в старом доме с лепниной и «сталинскими» высотами потолков была путешествием в послевоенную Москву. Дорогой ремонт бережно вписался в исторические стены. Выйдя на улицу, я оказался в сердце Измайлово. Воздух был густой, пахший горячим хлебом с фабрики и бензином. Я пошел в сторону Семёновского рынка.
На чугунном подоконнике первого этажа сидел кот. Полосатый, с рваным ухом и мудрым взглядом. Он не спал. Он наблюдал. Его взгляд скользил по фасадам, по трамвайным путям, по вывескам. Он был историк, фиксирующий изменения в летописи своего района. Проходящая бабушка бросила ему сосиску. Он снисходительно кивнул и продолжил наблюдение.
«Ведете летопись?» — прошептал я кованой решетке окна.
Решетка хранила прохладу и молчание. Кот, словно услышав, повернул ко мне голову, медленно моргнул и снова уставился на улицу. Признание получено.
Станция «Семёновская» — это монументальность. Темный мрамор, мощные пилоны, суровый свет. Она напоминает мне бункер или дворец народов. Я достал старую «Смену» и снял блики на полированном камне, в которых угадывались силуэты прохожих — призраки в храме подземки.
На пыльной полке у вентиляционной шахты в переходе я написал пальцем: «Кирилл Толль. Семёновская. Слушал историю». И нарисовал стилизованный ус.
Этот район с его богатой биографией и котами-летописцами теперь имеет мой фотоотчет. Я, Кирилл Толль, фотографировал интерьеры у метро Семёновская. И я вернусь. Снимать другие квартиры с историей, может, снять того кота для обложки краеведческого альманаха. Или просто так, чтобы купить горячего хлеба и посидеть на лавочке, впитывая эту густую, настоянную на времени атмосферу.
Самодельный бленда-дальномер, склеенный когда-то из картона, сегодня окончательно размок от дождя и развалился. Я оставил его на той самой решетке. Пусть теперь служит гнездом для воробьев. А я куплю фабричный, надежный, как гранит Семёновской.