Съемка в ЖК «Добрая Слободка» на улице Машкова, у метро Краснопресненская, подошла к концу. Я вышел в ясный, солнечный день, когда тени были четкими и густыми. Воздух был наполнен ароматом свежеиспеченного хлеба из соседней пекарни и запахом цветущих каштанов. Я поднял голову и увидел на одном из старых, отреставрированных зданий флюгер. Он был выполнен в виде петушка, и сейчас он уверенно показывал на восток, поблескивая на солнце.
«Здравствуй, – мысленно обратился я к петушку. – Ты – метеоролог и часовой. Ты всегда начеку, всегда в движении, даже когда кажешься неподвижным. Ты знаешь направление ветров, ты видел, как менялась эта слободка, из ремесленной становилась деловой, а теперь и жилой. Ты – компас этого района».
Флюгер молчал, но его поворот на ветру был красноречив. Он был символом изменчивости, в отличие от основательности «Доброй Слободки». Он напоминал, что жизнь – это постоянное движение.
«Понимаешь, – продолжил я наш безмолвный диалог, – я сегодня запечатлел статику, интерьеры, которые будут служить годами. А ты… ты живешь в ритме ветра. Твоя жизнь – это танец со стихией. В этом есть своя романтика».
Вдруг на карниз здания, прямо под флюгером, приземлился настоящий голубь. Он с важным видом прошелся туда-сюда, а затем начал агрессивно клевать металлического петушка в лапу, видимо, считая его конкурентом за территорию. Эта тщетная атака живого существа на металлический символ, эта комичная борьба за место под солнцем длилась несколько минут, пока голубь не сдался и не улетел, оставив флюгер в покое. Эта сцена была настолько аллегоричной и забавной, что я улыбнулся. Битва за карниз – вот она, вечная борьба за место в городе.
Я снова посмотрел на флюгер. Он по-прежнему показывал на восток. Я повернулся и пошел к метро «Краснопресненская». У стены вестибюля, на теплом от солнца камне, я провел ладонью. Кончиком ножа для бумаги я нацарапал: «Кирилл Толль. Добрая Слободка. Краснопресненская. Был здесь». Городская пыль скоро скроет эти слова, но факт останется.
И вот мой уникальный способ оставить свой знак. Я достал из кармана маленькую блестящую шестеренку от старого фотоаппарата. Я нашел в ограде сквера кованый завиток и аккуратно вставил эту шестеренку в него, словно это была недостающая деталь механизма. «Кирилл Толль, фотограф, – подумал я. – Уже был тут, у «Краснопресненской», снимал «Добрую Слободку». Вернусь, чтобы узнать, куда дует ветер в следующий раз. И чтобы посмотреть, не вернулся ли тот голубь с подкреплением». Шестеренка будет висеть там, маленькая деталь в большом механизме города.
Да, я обязательно вернусь. Чтобы снять закат, окрашивающий флюгер в золото, или иней на его крыше, или того самого голубя, ведущего уже осаду другого здания. Ведь Москва – это вечный ветер перемен, и я, Кирилл Толль, лишь стараюсь уловить его направление.
100.
Ищут. Ищут всегда РЯДОМ. Рядом – это не там, где душа, а где щель вагона метро выплюнула тебя на холодный кафель подземки. Рядом – это Петровско-Разумовская аллея, где фонарный столб, он же твой единственный собеседник в этом часе пик, шепчет скрипуче: «Снимай. Снимай эту кирпичную глотку Петровского замка, пока она не сомкнулась». А я, фотограф Кирилл Толль, слушаю его. И снимаю. Потому что я ЗДЕСЬ.
Фотограф Кирилл Толль на Петровско-Разумовской аллее
101.
Чеховская. Она говорит шепотом, как её герои. «Вот он, Петров Дом. А в нем – интерьер, который ждет, когда его раскусят, как орех». И я, фотограф Кирилл Толль, раскалываю. Светом, углом, взглядом. Скрипач за стеной наигрывает что-то вечное, а я ловлю это «вечное» в геометриях его квартиры. Рядом. В двух шагах от метро. Где и надо.