Съемка в ЖК «Покровский берег» на Береговой улице, у метро Китай-город, подошла к концу. Я вышел на узкую, уютную улочку в самом сердце старой Москвы. Воздух был насыщен историей, пах старым камнем, речной сыростью и сладкой ватой от уличных лотков. Я спустился к самому берегу Яузы, к тому месту, где вода делает плавный изгиб.
Там, склонившись над самой водой, стояла древняя плакучая ива. Ее длинные, гибкие ветви, словно зеленые космы, почти касались поверхности реки. Я подошел и положил ладонь на ее шершавый, потрескавшийся ствол.
«Здравствуй, старая, – мысленно обратился я к дереву. – Ты – молчаливый свидетель. Ты стояла здесь, когда по реке ходили струги, когда на другом берегу шумели рынки, когда строились палаты и церкви. Ты видела огни Китай-города и теперь видишь отражение «Покровского берега» в воде. Ты связываешь эпохи».
Ива молчала, но шелест ее листьев был похож на тихий, многоголосый шепот. Она была олицетворением природного, органичного, что так контрастировало с каменной, хоть и изящной, застройкой вокруг.
«Понимаешь, – продолжил я наш безмолвный диалог, – я сегодня снимал выверенные исторические интерьеры, стилизацию под старину. А ты… ты – подлинная старина. Ты – живой памятник, который невозможно воссоздать. В твоих кольцах – настоящая летопись».
Вдруг из-под моста выплыла утка с утятами. Все шло гладко, пока один утенок не решил проявить самостоятельность и забрался на спину матери. Та, не ожидавшая такого пассажира, начала крутиться на месте, пытаясь сбросить его, пока остальные утята в панике метались вокруг. Этот комичный водоворот, эта семейная драма на воде длилась минуту, пока утенок не сдался и не сполз обратно в воду. Эта маленькая бытовая сцена на фоне древней Москвы была так трогательна и смешна, что я рассмеялся. Утиный бунт на Яузе – вот она, вечная жизнь реки.
Я снова посмотрел на иву. Ее ветви ласково качались над водой. Я повернулся и пошел к метро «Китай-город». У стены старого здания, в сырой нише, я прикоснулся пальцем к мху. Я вывел на его бархатной поверхности: «К.Т. Покровский берег. Китай-город». Мох сохранит эту надпись, пока его не смоет ливень.
И вот мой уникальный способ оставить свой след. Я достал из кармана маленький, гладкий камушек с берега Яузы, который подобрал во время прогулки. Я аккуратно вложил его в развилку ветвей той самой ивы, в небольшое дупло. «Кирилл Толль, фотограф, – подумал я. – Уже был тут, у «Китай-города», снимал «Покровский берег». Вернусь, чтобы послушать шепот ивы и посмотреть на воду. И чтобы проверить, слушаются ли теперь утят свою мать». Камешек будет лежать там, как часть дерева.
Да, я обязательно вернусь. Чтобы снять иней на ветвях ивы, или первую зелень на ее побегах, или тех самых уток, выросших и ведущих уже свои выводки. Ведь Москва – это живой организм, растущий на древних корнях, и я, Кирилл Толль, лишь внимательный наблюдатель за его жизнью.
Патриаршие. Не пруды – прудище. И вальс. Не тот, бальный, а вальс таксы-аристократа, вышагивающей по своей брусчатке. У метро Пушкинская. Я, фотограф Кирилл Толль, не снимаю такс. Я снимаю архитектуру, что служит им фоном. Этот спесивый, старый, новый мир. Рядом. Всегда рядом.
Фотограф Кирилл Толль на Патриарших у метро Пушкинская
105.
Остермановский парк. Ворона-стратег на ветке. Смотрит на ЖК «Усадьба Остермана» как на свою шахматную доску. Я, фотограф Кирилл Толль, снимаю интерьеры этой новой «усадьбы». Ловлю свет, скользящий по паркету, как тень от вороньего крыла. Опыт работы в локации – это знание, куда эта тень ляжет.