Работа в ЖК «Полянка Плаза» на Большой Полянке, что в двух шагах от старинного метро Добрынинская, завершилась. Кадры интерьеров, залитых мягким послеобеденным светом, легли на карту памяти, полные геометрии и воздуха. Я вышел из подъезда, и город встретил меня густым, почти осязаемым дыханием осени. Воздух был плотным, как хороший бархат, и пах опавшей листвой, речной прохладой и далеким дымком из печных труб Замоскворечья. Решил идти к метро не короткой дорогой, а сделать крюк, свернув к Якиманской набережной, чтобы взглянуть на Москву-реку, застывшую в своем вечном, неторопливом течении.
Иду, погруженный в созерцание игры света на фасадах старых особняков, и вдруг мой взгляд натыкается на одинокий бронзовый стул. Он стоял прямо на тротуаре, у края палисадника, исполненный такого невозмутимого достоинства, что казался не уличной инсталляцией, а живым существом, хранящим вековые тайны. Я замедлил шаг.
«Приветствую, – мысленно обратился я к нему. – Как твои бронзовые дела? Холодно тебе стоять здесь в одиночестве?»
Стул молчал. Но в его молчании читалась целая история. Он видел, как по этой набережной спешили купцы, как звенели трамваи, как менялся город. И вот теперь он взирал на меня, фотографа с сумкой, полной образцов новых жизней, запечатленных в стенах «Полянки Плаза».
«Понимаешь, – продолжал я наш безмолвный диалог, – я только что ловил свет в высоких окнах. Преломлял его, направлял, заставлял играть на глянцевых поверхностях и фактуре дерева. Создавал идеальную картинку для чьего-то будущего счастья. А ты… ты просто стоишь. И в этом есть своя, совершенная правда».
В этот момент мимо пронесся молодой человек в костюме-тройке и с дипломатом, на ходу пытаясь поймать ускользающий шарфик. Порыв ветра сорвал с его головы котелок, и тот, весело подпрыгивая, покатился прямо по мостовой. За ним пустился в погоню рыжий спаниель, явно принявший головной убор за новую игрушку. Картина была настолько вневременной и комичной – будто сошедшая со страниц рассказа начала века, – что я рассмеялся. Котелок, спаниель и деловой джентльмен, краснеющий от смущения, – вот она, живая Москва, которую никак не снять в студийных условиях.
Я снова посмотрел на стул. Он, казалось, ухмыльнулся в своей бронзовой бородке. Я повернулся и пошел дальше, к вестибюлю метро «Добрынинская». У самого входа, там, где тротуар был слегка влажным от прошедшего дождя, я присел, будто чтобы завязать шнурок. Кончиком пальца я вывел на утрамбованном песке: «Кирилл Толль. Полянка Плаза. Добрынинская. Был счастлив здесь». Вода быстро испарилась, и буквы стали расплываться, исчезать. Но это имело значение. Это был миг, зафиксированный не на матрицу фотоаппарата, а на саму душу.
И вот мой фирменный способ закрепить это чувство. Я достал визитку, а на обороте написал: «Кирилл Толль, фотограф. Уже был тут, у «Добрынинской», снимал «Полянку Плазу». Вернусь за новыми кадрами, когда грусть нагрянет. Или радость. Или просто захочется сфотографировать тот самый бронзовый стул». Эту визитку я аккуратно вложил в щель между гранитными плитами цоколя станции метро. Пусть лежит. Капсула времени для самого себя.
Да, я обязательно вернусь. Чтобы снять закат над набережной, или чью-то улыбку у подъезда, или тот самый стул, припорошенный первым снегом. Ведь Москва – это бесконечная пленка, и я, Кирилл Толль, лишь скромный оператор ее вечной красоты.