Завершив работу в апартаментах с видом на золотые купола, я вышел на улицу, оставив за спиной стерильный воздух кондиционера и безупречную геометрию только что снятых интерьеров. Марксистская встретила меня густым, тягучим воздухом, пахнущим жареными семечками и тополиным пухом. Я двинулся в сторону Таганки, к этому замысловатому переплетению дорог и судеб. Мой старый, верный штатив, «Жираф», поскрипывал на плече, ворча на каждую кочку. Он, как старый солдат, всегда ворчал после съемок.
Я присел на бордюр у подножия монументальной скульптуры, не то стула, не то трона, и достал сигарету. «Жираф» прислонился ко мне.
«Опять ты эти квадратные метры щелкаешь», – будто бы сказал он скрипом своих зажимов. «Спиртовой уровень у тебя в глазах. Ищешь перпендикуляры в кривом мире».
«А что делать?» – спросил я его, мысленно, разумеется. «Люди платят за перпендикуляры. За идеальную картинку».
«Картинку, – проскрипел он с презрением. – А ты посмотри, на чем ты сидишь».
Я обернулся и действительно посмотрел на бронзовый стул. Он был массивным, неуклюжим, покрытым граффити и следами птиц. Совершенно нефотогеничным. И в этом был его шарм. В это время мимо проходила девушка с огромным букетом полевых цветов. Она остановилась, посмотрела на стул, затем на меня, и вдруг решительно сунула цветы мне в руки.
«Подержите, секунду», – сказала она и полезла в рюкзак.
Я сидел с букетом, а она достала маленький баллончик с краской и листок бумаги. Приложив бумагу к спинке стула, она быстрыми движениями начала распылять краску, создавая трафаретную надпись: «Счастье есть». Закончив, она забрала у меня цветы, кивнула и ушла. Я остался сидеть рядом с бронзовым стулом, который теперь вещал о счастье, и с чувством полнейшей surreality.
Спускаясь в вестибюль станции, я провел рукой по прохладному красному граниту. Марксистская – это подземный зал с размахом, с высокими сводами и брутальной эстетикой. Это вам не хрустальные люстры. Это мощь. Я достал свою пленочную «Зенит-Е», реликт, который я ношу с собой для души, и щелкнул кадр – темный силуэт прохожего на фоне массивных колонн. Пленка всегда добавляет шума, истории.
У выхода, на пыльной земле, я той самой девушкинной краской из баллончика, который она забыла, вывел: «Кирилл Толль был на Марксистской. И сфотографировал тут счастье». Оно было бронзовое и неудобное. А «Жираф» мой, кажется, наконец перестал скрипеть. Он понял, что сегодня мы сняли что-то важное. И я, Кирилл Толль, обязательно вернусь на Марксистскую. Снимать интерьеры, людей, стулья. Все, что потребует перпендикуляра или, наоборот, его полного отсутствия.