Закончив съемку эко-лофта с отделкой из натурального дерева, я оказался в ольховой роще — одном из последних островков дикой природы в черте города. Воздух был густым и терпким, пах влажной корой, грибами-трутовиками и мхом, хранящим вековую влагу. Я шел по тропинке, утопая в ковре из прошлогодней листвы, и вступил в безмолвный диалог с поваленным буреломом. «Учитель, — мысленно обратился я к нему, — твоя древесина становится домом для новых жизней, а я сегодня превращал дома в произведения искусства. Мы оба участвуем в вечном цикле преображения». Бурелом молчал, и в тихом гулении ветра в его ветвях слышалось согласие.
На стволе вековой ольхи, испещренном узорами, словно древний манускрипт, работал дятел-дендролог. Это был не просто санитар леса, а настоящий ученый. Он не просто долбил кору, а внимательно изучал каждый участок, его стук был не монотонным, а ритмично-аналитическим, будто он считывал информацию с древесных годичных колец. Я наблюдал за его методичной работой, затаив дыхание. Вдруг он остановился, склонил голову и начал аккуратно, словно хирургическим инструментом, извлекать из-под коры личинку усача, после чего отложил ее в сторону — видимо, редкий экземпляр для его коллекции. Это был высший пилотаж научного подхода.
Стайка поползней пыталась вмешаться в его исследования, суетясь рядом, но дятел-дендролог издал короткую, отрывистую трель, и они мгновенно разлетелись. Он был абсолютным авторитетом в этой лесной лаборатории. Его работа была живой летописью, где каждая личинка — буква, а каждый удар клюва — пунктуационный знак.
Станция «Ольховая», новая и сверкающая, встретила меня атмосферой технологичного минимализма. Стекло, сталь, четкие линии — полная противоположность дикой роще за ее стенами. И все же в отделке вестибюля угадывались деревянные текстуры, а светильники мягко имитировали солнечный свет, пробивающийся сквозь листву. Это был мост между урбанистическим настоящим и природным прошлым. Я достал свою беззеркальную камеру и сделал серию макроснимков коры деревьев у входа на станцию, используя кольцевую вспышку, чтобы подчеркнуть каждую трещинку, каждый узор. Эти кадры стали моим личным гербарием, коллекцией фактур.
У самого входа в метро, на деревянной скамье, я оставил небольшую, отполированную временем и дождями ветку ольхи. А на ее торце, используя сок растения, вывел: «Толль. Ольховая. Летопись прочитана». Это была не вандальная надпись, а скорее, природный штамп, временная метка моего присутствия.
И я знал, с абсолютной, кристальной ясностью — я сюда вернусь. Вернусь снимать интерьеры, вдохновленные природной эстетикой, для клиентов, ценящих аутентичность, и обязательно проверю, какие новые главы добавил в свою лесную энциклопедию дятел-дендролог. Фотограф Кирилл Толль теперь вписан в естественную историю Ольховой.