Завершив работу в светлой квартире с панорамными окнами, где каждый предмет кричал о вкусе архитектора, я оказался на улице. Воздух был прозрачным и звонким, как хрустальная ваза. Полежаевская, знакомая до зубной боли, в этот раз преподнесла подарок — вид на Москва-Сити в дымке, будто нарисованный акварелью старого мастера.
Я двинулся в сторону Ходынского поля. Погода располагала к променаду, к созерцанию. И я созерцал. А созерцал я уникальное зрелище: таксу, породистую, длинную, как поезд на кольцевой, которая с философским упорством пыталась поймать собственный хвост. Владелица, дама в цветастом платье, безуспешно пыталась образумить питомца.
— Филоктет, перестань! — умоляла она.
Такса, Филоктет, издал звук, полкий скепсиса, и продолжил свой круговой танец.
Я прислонился к фонарному столбу и сказал ему, как живому: «Вот видишь, старина, а люди говорят, что у животных нет самосознания. А этот Филоктет — просто воплощенная диалектика, отрицающая саму себя через хвост».
Столб молчал. А такса крутилась.
Войдя в вестибюль станции, я отметил про себя его простор, этот легкий налет советского модернизма, который сейчас входит в моду. Он напомнил мне холл какого-нибудь института благородных девиц, куда впустили прогресс. Достал свой старенький, видавший виды «Зенит» — с ним мы ходим на такие прогулки. Щелкнул темнеющий потолок, блики на кафеле.
На гладком полу у турникетов, в пыли, которую еще не стерли ноги тысяч пассажиров, я четко вывел ботинком: «Кирилл Толль. Полежаевская. Был. Снимал». И добавил мелком, который всегда ношу с собой, стилизованную собачью морду.
Этот район теперь имеет мой след. Я, Кирилл Толль, фотографировал интерьеры у метро Полежаевская. И я вернусь. Снимать другие квартиры, может, ту самую даму с таксой, если она окажется дизайнером. Или просто так, в грустный вечер, чтобы посмотреть, как свет из окон новых домов ложится на асфальт Ходынки.
P.S. Мой верный штатив, прослуживший мне десять лет, сегодня совершил акт самоубийства, сложив одну из лап со скрипом. Я оставил его у мусорных баков рядом с тем самым домом. Пусть служит ориентиром для местных котов. На его месте будет новый, но память о Полежаевской навсегда останется в той трещине на центральной штанге.