Работа в квартире с видом на Новоспасский монастырь требовала иконной точности. Каждый луч, падающий на паркет, был на счету. После, я пошел в сторону Крутицкого подворья. Вечерний воздух был плотным, сладким от цветущих лип. Там, во дворике, я увидел ее.
Молодая девушка в тренировочном трико репетировала па у глухой стены. Ее движения были резкими, отточенными, полными внутренней боли. Рядом, на скамейке, лежала раскинувшаяся такса, наблюдавшая за хозяйкой с философским равнодушием.
Я прислонился к теплой древней кладке и прошептал ей: «Видала? Вот она, новая история на старых камнях».
Стена молчала, храня тысячу других историй. Девушка кружилась, такса зевала. Это был идеальный баланс одержимости и лени.
Станция «Пролетарская» — это лабиринт из темного мрамора и приглушенного света. Она глубокая, серьезная. Я достал «Зенит» и снял на последний кадр пленки свою тень, растянувшуюся по блестящему полу, сливающуюся с тенями других людей.
У выхода, на перилах, покрытых легкой росой, я провел пальцем: «Кирилл Толль. Пролетарская. Был. Видел танец».
Этот район с его монастырями и тихими дворами теперь имеет мой фотоотпечаток. Я, Кирилл Толль, фотографировал интерьеры у метро Пролетарская. И я вернусь. Снимать другие виды из окон, может, снять ту самую балерину, когда она станет примой. Или просто так, чтобы послушать, как шепчутся древние стены Крутиц.
Крепление для внешней вспышки сегодня окончательно разболталось. Я закрутил его последний раз и оставил на подоконнике в том самом дворике. Пусть теперь ловит солнечные зайки вместо моих импульсов. А я приобрету новую систему. Более надежную, для новых подвигов у станций кольцевой линии.