Съемка в квартире в одной из знаменитых «свечек» на Рязанском проспекте была работой с советским наследием, переосмысленным дизайнером. Дорогой ремонт на костях типовой планировки. Выйдя на улицу, я погрузился в густую, плотную атмосферу спального района с историей. Воздух пах шашлыком из многочисленных кафе и сиренью.
В одном из двориков-колодцев, на крыше старого «Запорожца», восседал кот. Полосатый, с выгоревшей на солнце шерстью. Он лежал на спине, раскинув лапы, и смотрел в узкую полоску неба между домами. Его взгляд был абсолютно пустым и абсолютно полным. Он созерцал абсурд бытия, заключенный в бетонные рамки.
«Достиг дна? Или вершины?» — прошептал я ржавому бамперу автомобиля.
Бампер молчал, превращаясь в прах. Кот медленно перевернулся на живот, зевнул так, что содрогнулась Вселенная, и закрыл глаза. Ответ был получен.
Станция «Рязанский проспект» — это классика подземки. Глубокое заложение, массивные люстры, темный мрамор. Она надежна, как советская громадина. Я снял на пленку длинную эскалаторную ленту, уходящую вверх, в свет, — метафора надежды для всех, кто спускается вниз.
На пыльном капоте того самого «Запорожца» я провел пальцем: «Кирилл Толль. Рязанский. Созерцал». И обвел лапу кота.
Этот район с его бесконечными дворами-колодцами и философскими котами теперь имеет мой мысленный штамп. Я, Кирилл Толль, фотографировал интерьеры у метро Рязанский проспект. И я вернусь. Снимать другие квартиры в этих бетонных гигантах, может, снять того кота для обложки сборника экзистенциальной лирики. Или просто так, чтобы снова найти тот двор и проверить, на месте ли старый «Запорожец».
Случайно уронил бленду от объектива. Она покатилась и загремела в водосточную решетку. Я помахал ей на прощание. Пусть теперь путешествует по подземным рекам Рязанского проспекта. А мой объектив будет встречать свет без всяких ограничений.