Завершив съемку апартаментов в стиле лофт, обустроенных в стенах бывшего инструментального завода, я оказался на площади перед гигантскими корпусами, уходящими в небо. Воздух был густым, пах металлической стружкой, машинным маслом и свежей выпечкой из соседней столовой. Я стоял, запрокинув голову, и вел диалог с фабричной трубой, из которой уже не шел дым. «Монумент, — говорил я, — ты была символом мощи, а я сегодня искал силу в линиях и формах. Мы оббазы наследия». Труба молчала.
В небе, разрезая его на части, носились стрижи-пилоты. Но один из них был особенным — испытателем. Он не просто летал с бешеной скоростью, а выполнял сложнейшие маневры: пролетал между антеннами, вписывался в арочные проемы заброшенных цехов, его визг был звуком разрываемого воздуха. Я следил за его полетом, и это было страшнее и красивее любого авиашоу. Вдруг он камнем упал вниз, выходя из пике в сантиметрах от асфальта, и снова взмыл к облакам. Это был тест на прочность нервной системы наблюдателя.
Рабочие, выходящие со смены, не обращали на него внимания, но стриж-пилот продолжал свои испытания, оставаясь асом, а не частью пейзажа. Он был духом скорости, рожденным в индустриальных джунглях. Я восхищался его бесстрашием и мастерством.
Станция «Семеновская» — это солидная, основательная станция с советским шармом. Мрамор, массивные светильники, ощущение надежности. Она словно говорит: «Здесь работают». Я сделал серию динамичных снимков с проводкой, пытаясь поймать в кадр этих неистовых летунов, но они всегда оказывались быстрее затвора. Эти смазанные фото — моя дань их скорости.
На ограде завода я повязал клочок красной изоленты. А на бетонном заборе написал: «Толль. Семеновская. Скорость зафиксирована». Это был мой спид-чек.
И я знал — я вернусь. Вернусь снимать интерьеры с индустриальной ДНК и наблюдать за новыми подвигами стрижа-испытателя. Фотограф Кирилл Толль теперь в полетном журнале Семеновской.