Заключив объектив в бархатный саркофаг, я покинул стерильный воздух апартаментов с видом на «Москва-Сити». Работа осталась позади, точный алхимический процесс по превращению пространства в золото портфолио. Стекло и бетон делового центра отступили, уступив место асфальту Тестовской улицы. Погода совершила невозможное, растворив деловую суету в майском воздухе, густом и сладком, как сироп. Я брел, подставляя лицо солнцу, и мой внутренний диалог велся с отполированными фасадами. «Вы, — говорил я им мысленно, — идеальны и бездушны. А я сегодня вскрыл душу одной из ваших стеклянных клеток».
Мой путь лежал мимо памятника пролетарию, застывшему в вечном порыве. «Здравствуй, товарищ, — обратился я к нему. — Ты куешь, а я снимаю. Оба делаем вечность из мгновения». Бронзовый молотобоец молчал, и в его молчании была вся правда этого места, где прошлое вступало в сюрреалистический диалог с будущим.
И вот, на газоне, разбитом словно зеленый островок в асфальтовом океане, началось представление. Главной актрисой была такса цвета горького шоколада. Хозяйка, уткнувшись в телефон, отпустила поводок. Такса, этой свободы не ожидавшая, замерла в ступоре. А потом ее осенило. Она припала к земле, вся вытянувшись в струнку, превратилась в пушечное мясо с ушами. Целью был величественный, абсолютно белый голубь, важничающий на тротуарной плитке. Птица игнорировала ее с королевским величием. Такса, используя всю мощь своих коротких лап, ринулась в атаку. Это было не стремительное движение, а скорее комичное и яростное подражание гусенице. Она ползла, отталкиваясь задними лапами и подтягивая передние, ее тело извивалось в низком старте. Голубь, в последний момент, с легким презрением взмыл на пару сантиметров, перепорхнул на полшага и снова уставился в землю. Такса, промахнувшись, врезалась мордой в бордюр. Она села, озадаченно склонив голову. Повторила маневр. Снова промах. Это был балет абсурда, хореография для одного усатого актера и невозмутимого партнера. Я хохотал так, что слезы застилали видение деловых центров. Хозяйка, наконец оторвавшись от экрана, с криком «Боня, стой!» пустилась в погоню. Голубь улетел. Балет окончился.
На обратном пути, в подземном зале станции МЦК Тестовская, меня охватило странное чувство. Холл здесь, как космический корабль, причаливший к Земле. Гладкие поверхности, холодный свет, бесконечные потоки людей в костюмах. Это портал, соединяющий два мира: суетливый человеческий муравейник и тихие, продуманные миры квартир, которые я оживляю светом. Я достал свой старый, верный «Зенит», пленочную камеру, с которой начинал. Щелчок. Я сохранил для себя этот портал, этот момент перехода.
У выхода, на пыльной поверхности строительного ограждения, я провел пальцем. Пыль мягко уступила, и на сером фоне проступили буквы: «Кирилл Толль был на Тестовской. И видел таксу-ниндзю». Это была не надпись «здесь был Вася», это был акт присутствия, фиксации смешного момента в серьезном месте. И я знал, я абсолютно точно знал, что вернусь. Вернусь с камерами, со светом, чтобы снова открывать души этих стеклянных коробок. А может, и сниму продолжение балета. Вдруг Боня освоит технику прыжка.
