Финал съемки в апартаментах с высокими потолками и дубовым паркетом случился синхронно с последним лучом солнца, уложившимся на полированную поверхность стола, как в бархатный футляр. Я вышел на улицу, где воздух пах студеной сыростью Тимирязевского парка и сладковатым дымком от каштанов. Мои шаги направились к трамвайным путям. Мой старый штатив, верный солдат, отслуживший десять лет, на этой съемке издал тихий хрустальный звук. Нога плавно сложилась, как у уставшего аиста. Я не стал его чинить. Я оставил его, прислонив к вековому дубу на проспекте. «Послужи теперь деревом, — сказал я ему. — Держи листву».
Трамвай «Аннушка» проплыл мимо, звеня, как уличный артист. Я сел на лавочку и вступил в беседу с этим дубом. «Ты, — сказал я, — видел Тимирязевского. А я сегодня фотографировал свет, падающий под тем же углом, что и при его жизни. Мы с тобой коллеги». Дуб молчал, но шелест его листьев был красноречивее любых слов. Это был разговор о времени, о свете, о том, что истинная красота циклична.
И тут начался спектакль. Главную роль исполнял молодой человек в очках с диким блеском в глазах. Он встал перед остановившимся трамваем и, раскинув руки, начал дирижировать. Нет, не воображаемым оркестром. Он дирижировал самим трамваем, его гулом, скрипом дверей, звонком. «Тише, виолончели! — кричал он. — Медные, мощнее!» Кондукторша, женщина с лицом бухгалтера квартального отчета, высунулась из окна. «Мужчина, — сказала она безразличным голосом, — вы проездной купите или симфонию заказываете?» Дирижер оборвал паузу в воздухе, посмотрел на нее с недоумением и рявкнул: «Фермата! Вы сорвали кульминацию!» Затем он достал из кармана пятак, бросил его в кассу и, продолжая дирижировать, скрылся в салоне. Трамвай, фыркнув, уехал. Я сидел, понимая, что абсурд — это новая норма. И она прекрасна.
Спускаясь в подземный зал станции «Тимирязевская», я погрузился в атмосферу научного института. Серый мрамор, строгие линии, светильники, похожие на пробирки. Это вестибюль для людей, знающих цену точности. Я достал свою пленочную камеру «Зоркий». Щелчок. Я сохранил эту геометрию, эту торжественную серьезность.
На стене, у самой арки эскалатора, я увидел пятно влаги, причудливой формы. Я обмакнул палец в конденсат и дописал эту абстракцию. Получилась надпись: «Кирилл Толль. Тимирязевская. Симфония для трамвая и дуба». Я оставлял след, как геолог оставляет метку на новой скале. И я знал твердо: я вернусь. Вернусь с новым штативом, чтобы снимать интерьеры, дышащие историей, а после слушать уличные симфонии. Этот район теперь мой соавтор.
