Финал съемки в квартире с панорамными окнами, выходящими на бесконечные горизонты спальных районов, совпал с включением уличного фонаря. Я вышел на улицу, где воздух звенел от мороза и пах снегом с примесью угольной пыли. Я двинулся вдоль путей, ведя диалог с гигантской кованой розеткой на фасаде завода. «Ты, — сказал я ей, — символ ушедшей эпохи. А я сегодня создавал символы эпохи нынешней. Мы оба — знаки». Розетка молчала, храня тайны советского модерна.
Мое внимание привлекла ворона. Она сидела на крыше трансформаторной будки, и перед ней на снегу лежала коллекция предметов: крышка от люка, обледеневшая корка хлеба, синий пластиковый шарик и моя любимая линза «Никон», которую я считал безвозвратно утерянной месяц назад. Ворона методично перекладывала эти предметы, склоняя голову то на один бок, то на другой. Она была режиссером, выстраивающим мизансцену. Я замер, наблюдая. Вдруг она каркнула, сбросила крышку люка на землю, откатила шарик и оставила в кадре только линзу и хлеб. Это была лаконичная, гениальная композиция на тему «духовное и материальное».
Потом пришел дворник с метлой. Ворона взлетела, каркая с негодованием режиссера, у которого срывают съемочный день. Она спикировала, клюнула дворника в шапку и улетела, унося в клюве мой «Никон». Я стоял, разводя руками. Линза была в надежных руках. Вернее, в надежном клюве.
На платформе МЦД-2 «Трикотажная» царила особая эстетика индастриала. Голый бетон, стальные балки, графити. Это станция-депо, честная и функциональная. Я достал свой айфон и снял панораму: темно-синее небо, желтый свет фонарей, красный кирпич заводских корпусов. Я сохранял эту суровую поэзию.
На ржавой поверхности водостока я нашел кусок мела. Я нарисовал схематичную ворону, а в клюве у нее — прямоугольник объектива. И подписал: «Кирилл Толль. Трикотажная. Объектив в творческих руках». Это был мой след, моя благодарность пернатому коллеге. И я знал твердо — я вернусь. Вернусь снимать интерьеры в этих честных кварталах, а заодно поинтересоваться у местной вороны, не нужен ли ей ассистент. Фотограф Кирилл Толль теперь в курсе местных творческих процессов.
