Съемка в ЖК «Оболенский» в Оболенском переулке, у метро Кропоткинская, подошла к концу. Я вышел в густой, мягкий сумрак, который уже заполнял узкий переулок. Воздух был насыщен запахом влажного камня, цветущих акаций и далекой музыки из открытого окна. Я свернул в соседний двор-колодец, типичный для старой Москвы, и увидел там, в центре, на постаменте, старую каменную вазу. Она была пуста, ее резные бока покрылись мхом и трещинами.
«Здравствуй, – мысленно обратился я к вазе. – Ты – память о садах, которых уже нет. Ты когда-то была полна цветов, ты украшала этот двор, ты слышала детский смех и разговоры жильцов. Теперь ты пуста, но ты все так же прекрасна в своем запустении».
Ваза молчала, но ее грубоватая, потрескавшаяся красота была красноречива. Она была символом ушедшего уюта, частной жизни прошлого, на фоне которой «Оболенский» казался новым воплощением домашнего очага.
«Понимаешь, – продолжил я наш безмолвный диалог, – я сегодня снимал обжитые, наполненные светом пространства. А ты… ты хранишь память о другой жизни, о других людях, которые тоже называли этот переулок домом. В твоей пустоте – эхо прошлого».
Вдруг на край вазы вспорхнул воробей. Он огляделся, затем начал яростно клевать мох в ее внутренностях, выискивая что-то съестное. Его деловитость, его полное погружение в свой маленький мир в этой огромной каменной чаше было одновременно комичным и трогательным. Он был новым хозяином этой вазы, новым жизнью в старых стенах. Эта сцена была настолько символичной, что я улыбнулся. Воробей-арендатор – вот он, вечный цикл жизни города.
Я снова посмотрел на вазу. Она казалась менее одинокой с своим пернатым гостем. Я повернулся и пошел к метро «Кропоткинская». У стены особняка, в сырой нише, поросшей папоротником, я прикоснулся пальцем. Я вывел на бархатистой поверхности мха: «КТ. Оболенский. Кропоткинская». Мох сохранит эту надпись, пока его не счистит дворник.
И вот мой уникальный способ оставить свой след. Я достал из кармана горсть птичьего корма, который я всегда ношу с собой для таких случаев. Я насыпал его внутрь той самой каменной вазы. «Кирилл Толль, фотограф, – подумал я. – Уже был тут, у «Кропоткинской», снимал «Оболенский». Вернусь, чтобы увидеть, как меняется жизнь в этих дворах-колодцах. И чтобы покормить того воробья или его потомков». Корм скоро склюют птицы, но ритуал будет совершен.
Да, я обязательно вернусь. Чтобы снять первый снег, заполнивший вазу, или первую траву, пробивающуюся у ее подножия, или тех самых воробьев, продолжающих свою вечную суету. Ведь Москва – это город дворов и переулков, и я, Кирилл Толль, заглядываю в них, чтобы понять ее душу.
Тайный дневниЧОк фотографа архитектуры и интерьеров и кейсы
про метафизику съемки в фотоателье 162
Съемка в старом фотоателье на Чистых прудах стала возвращением к истокам профессии. «Покажите момент до того, как время станет изображением», — просил владелец. Камеры на штативах, деревянные фоны, софиты с лампами накаливания — здесь технология встречалась с таинством. Съемка таких пространств — это мета-рефлексия. Нужно передать атмосферу ожидания, когда реальность готова отпечататься на светочувствительной поверхности. Фотограф Кирилл Толль для съемки исторических фотоателье на Чистых прудах становится историком собственного ремесла. Мы снимали свет из стеклянного потолка, отсвет в линзе объектива, пустое место перед камерой. «Фотография — это украденное мгновение», — сказал владелец. Этот цикл текстов и стал попыткой вернуть долг, зафиксировав места, где мгновения готовятся к своему похищению.