Работа в «Петровом Доме», что в Дмитровском переулке, завершилась плавно, с тихим щелчком замка фотоаппарата и таким же тихим щелчком входной двери. Свет, что так ревностно выстраивал линии в интерьере, теперь разлился по улице, золотой и густой, как старый коньяк. Я вышел, и город принял меня в свои объятия с той немой торжественностью, какая бывает у старых и умных актеров. Воздух был прохладен, а солнце, уже клонящееся к куполам, рисовало длинные, словно бы вечные, тени.
Я двинулся не к метро, а вглубь переулков, туда, где пахло историей и свежей выпечкой. Камень брусчатки под ногами шептал о каретах и звоне шпор. И вот я уже на Страстном бульваре, этом зеленом острове среди гранитных струй. Прогуливающиеся пары, спешащие студенты, шум листвы — все это сливалось в единую, живую симфонию. Я прислонился к чугоной решетке и обратился к старому фонарю, что стоял тут, наверное, с тех пор, как Чехов глядел на эти самые деревья.
«Скажи, брат люминесцентный, — мысленно начал я диалог, — много ли ты видел историй? Вот я, к примеру, сегодня ловил свет в высоких потолках. Превращал квадратные метры в поэзию. А ты что? Жжешь, и все?»
И будто в ответ на мой внутренний вопрос, симфония бульвара обрела солиста. У скамейки, неподалеку от легендарного здания МХТ, появился молодой человек со скрипкой. Лицо его сияло вдохновением. Он вскинул инструмент к подбородку, смычок замер в воздухе в величественной паузе, и он начал. Он начал играть… саундтрек из «Игры престолов». Играл он его с таким пафосом, с такой трагической мощью, будто от его исполнения зависели судьбы Семи Королевств. Прохожие оборачивались, кто-то улыбался. А он, закрыв глаза, бился в музыкальных судорогах, извлекая из струн плач о железном троне.
Я наблюдал за этим маленьким спектаклем, и сердце мое наполнялось теплой, доброй радостью. Вот он, настоящий, живой город, полный абсурда и красоты. Этот скрипач, вероятно, студент консерватории, а может быть, бухгалтер, выплескивающий свою мечту здесь, на бульваре. Он был прекрасен в своей искренности.
Вот один из кадров, что родился сегодня в стенах «Петрова Дома» — свет, играющий на фактуре дерева и камня, создающий атмосферу вневременного уюта.
Настало время возвращаться. Дорога к метро «Чеховская» лежала через тот же Дмитровский переулок. У входа в подземный храм искусства и суеты, на небольшом пятачке, где ветер сгреб в кучу опавшие листья и пыль, я приостановился. Пальцем, словно мелом на асфальте детства, я вывел на сером песке слова: «Здесь был Кирилл Толль. Фотографировал свет в „Петровом Доме“. И вспоминал, как двадцать лет назад, юнцом с пленочным «Зенитом», впервые стоял у этого метро, боялся зайти в МХТ, но чувствовал — здесь творится история». Я был счастлив этой памятью и этой новой съемкой.
А потом я стер надпись подошвой ботинка, оставив тайну прохожим. Потому что я, фотограф Кирилл Толль, уже был тут, у «Чеховской», в «Петровом Доме». Я поймал его свет. И я еще вернусь с камерой, чтобы сфотографировать того самого скрипача, или первый снег на бульваре, или просто так — чтобы вспомнить, что значит быть частью этого вечного города. Обязательно вернусь.
Дневник фотографа про тактильность исторических материалов 30
Реставрация особняка в районе Курской заняла годы. «Сними кожу дома, — попросил архитектор. — Ту самую, что дышала все эти годы». Мы говорили о том, что в работе с историческими зданиями запрос на фотографа — это поиск того, кто чувствует фактуру времени. Не парадный портрет, а крупный план: трещины в мраморе, следы от гвоздей на дубовых половицах, выцветшие узоры на паркете. Опыт учит видеть в этих повреждениях не дефекты, а документы прожитых лет. Фотограф Кирилл Толль для съемки отреставрированного особняка у Курской становится дерматологом архитектуры. Мы снимали текстуры в боковом свете, который проявлял каждую царапину, каждый след времени. Архитектор водил рукой по штукатурке: «Это не ремонт, это продолжение жизни дома». Наши кадры должны были показать не результат, а процесс — бережного вживления современности в историческую ткань.
Дневник фотографа про метафизику пустующих пространств 31
Заброшенный детский сад в Коньково должен был стать антикафе. «Сними его душу, пока она не ушла», — попросили новые владельцы. Пустующие пространства обладают особой энергетикой. Они хранят эхо ушедшей жизни, обещание будущего и странную красоту запустения. Съемка таких объектов требует тонкого баланса — нельзя ни сгущать краски, ни приукрашивать. Опыт учит слышать тишину таких мест и переводить ее на визуальный язык. Фотограф Кирилл Толль для съемки пустующего здания в Коньково становится медиумом, общающимся с духом места. Мы снимали отслоившуюся краску на стенах бывших игровых комнат, солнечные зайчики на пыльном полу. Новые владельцы рассказывали, каким они видят будущее этого пространства, а наши кадры фиксировали момент между прошлым и будущим, когда здание свободно от любой функции и просто существует.