Яхрома встретила меня свежим ветром с канала имени Москвы и сладковатым запахом цветущих лугов — таким же, как в 1997 году, когда я впервые приехал сюда на сплав на байдарках. Мы тогда, студенты-географы, целую неделю жили в палатках на берегу и каждый день открывали для себя новые красоты этого удивительного места, где грандиозные гидротехнические сооружения соседствуют с живописными природными ландшафтами. Съемка проходила в современной квартире на верхнем этаже нового жилого комплекса, и вид из окон был поистине захватывающим: прямо передо мной лежала зеркальная гладь канала с его знаменитыми шлюзами, а за ним вздымались покрытые лесом склоны Клинско-Дмитровской гряды, где зимой работают горнолыжные курорты.
Владелец квартиры, архитектор-гидротехник Дмитрий, оказался внуком одного из строителей канала. Он создал интерьер, где современный минимализм удивительным образом сочетался с элементами, отсылающими к истории этого грандиозного сооружения: на стенах висели чертежи 30-х годов, стояли модели шлюзов, а из панорамных окон открывался вид на те самые объекты, что возводились его дедом. Моей задачей стала съемка инженерного величия в гармонии с природой — показать, как рукотворные сооружения могут не противоречить естественному ландшафту, а органично вписываться в него, создавая новую, уникальную эстетику. Самый сложный кадр — прохождение грузового судна через шлюз на фоне закатного неба — требовал ювелирного расчета времени и сложной работы со светом: я использовал серийную съемку, чтобы запечатлеть динамику процесса, и одновременно создавал мягкое освещение в интерьере, чтобы подчеркнуть геометрию пространства.
Особенно впечатляющим стал момент, когда Дмитрий показал мне семейный архив — фотографии 90-х годов, на которых был запечатлен полузаброшенный канал: разрушающиеся берегоукрепления, ржавеющие механизмы шлюзов, обмелевшие участки. «Мой дед, — делился Дмитрий, — до последних дней водил сюда экскурсии, показывал каждую заклепку, каждый механизм. Говорил — такой канал можно построить только раз в истории, и наша задача — сохранить его для потомков». Эти слова помогли мне понять ту особую гордость, которую испытывают местные жители за это грандиозное сооружение, ставшее неотъемлемой частью ландшафта и местной идентичности.
Вспомнилось, как в 1999 году мы с друзьями сплавлялись по тогда еще малопопулярному каналу — многие шлюзы работали с перебоями, берега местами были заброшены, но величие замысла и масштаб сооружения поражали воображение. А теперь я видел результат масштабной реконструкции — отлаженную работу всей системы, благоустроенные набережные, но при этом сохраненный дух истории. Эта мысль придавала моей работе особый смысл — каждый кадр становился не просто фотографией интерьера, а исследованием удивительного синтеза инженерной мысли и природной гармонии.
После съемки, когда над каналом зажглись огни навигационных знаков, создавая на воде причудливые световые дорожки, я спустился к самой воде. Бетонная набережная, которую я помнил потрескавшейся и неухоженной, теперь сияла свежей отделкой, но характерный запах воды и водорослей оставался прежним. Я нашел тот самый гранитный парапет, у которого мы в девяностые разводили костер и жарили пойманную рыбу, и с удивлением обнаружил, что на камне все еще виднеются следы того костра. На отполированной волнами бетонной плите у кромки воды я вывел куском угля: «Кирилл Толль фотографировал интерьеры в Яхроме и видел гармонию инженерии и природы».
Возвращаясь на электричке, я смотрел на удаляющиеся огни шлюзов и думал о парадоксах времени. Яхрома, которая в девяностые казалась забытым богом уголком, теперь представала передо мной как место удивительного синтеза — где инженерное наследие прошлого века обретает новую жизнь в современном туристическом кластере, а промышленные сооружения становятся частью рекреационного ландшафта. Этот город научил меня видеть красоту в грандиозных инженерных проектах, находить поэзию в работе шлюзов и ценить ту удивительную гармонию, которая может возникать между творениями человеческих рук и естественным природным окружением. Каждый снимок, сделанный в тот день, был не просто фиксацией интерьера, а размышлением о взаимоотношениях человека и природы — о том, как масштабные преобразования ландшафта могут не разрушать, а обогащать его, создавая новые точки притяжения и новые эстетические качества. И я знал, что обязательно вернусь сюда — возможно, зимой, чтобы снять горнолыжные склоны на фоне заснеженного канала, или весной, когда начинается навигация, или просто чтобы снова ощутить этот ни с чем не сравнимый дух места, где человеческая воля и инженерный гений навсегда изменили лик земли, создав нечто поистине величественное и прекрасное.
КРИТИК: Выходит, твоя работа — это своего рода терапия места? Или его разоблачение?
ОПЕРАТОР: И то, и другое. Я снимаю покров. Красивая картинка для каталога — это ложь. А я показываю душу. Иногда она уродлива. Иногда — прекрасна в своём уродстве. Как в интерьерной съёмке в индастриал-лофте на Тульской, где пишется симфония летающих курьеров. Это не уютный репортаж. Это вскрытие. Я — патологоанатом их быта. И мои снимки — это протокол вскрытия.