Съемка в ЖК «1-ый Обыденский переулок 10» в одноименном переулке, у метро Кропоткинская, была завершена. Я вышел в тихий, почти деревенский вечер. Воздух был напоен запахом свежескошенной травы (где-то косили газон) и меда от цветущих лип. Я стоял перед своим следующим объектом – не современным зданием, а старым, дореволюционным особым, к которому вело массивное чугунное крыльцо с навесом. Ступени были стерты ногами поколений.
«Здравствуй, – мысленно обратился я к крыльцу. – Ты – порог. Ты – переход из внешнего мира во внутренний, из улицы в дом. Сколько раз по тебе поднимались и спускались? Сколько новостей, радостных и печальных, ты слышал? Ты – молчаливый участник каждой семейной истории этого дома».
Крыльцо молчало, но его прохладный чугун, его орнамент, в котором угадывались то ли цветы, то ли языки пламени, хранил память. Оно было вратами в частную жизнь прошлого, тогда как я только что снимал врата в частную жизнь настоящего.
«Знаешь, – продолжил я наш безмолвный диалог, – я сегодня работал с пространством, которое только готовится принять своих жильцов. А ты… ты помнишь тех, кто уже жил, любил, умирал в этих стенах. Ты – мост между эпохами».
Вдруг на крыльцо взбежал почтальон, молодой парень с огромной сумкой. Он доставал письмо, чтобы опустить его в щель почтового ящика, но письмо выскользнуло у него из рук и, подхваченное ветерком, плавно полетело вниз, к моим ногам. Парень с комичным отчаянием в глазах ринулся вниз, подхватил письмо, отряхнул его и, краснея, все-таки опустил в ящик. Эта маленькая погоня за ускользающим посланием была так трогательна и смешна, что я улыбнулся. Меркурий на Обыденском переулке – вот он, курьер, связывающий людей.
Я снова посмотрел на крыльцо. Оно казалось теперь менее строгим. Я повернулся и пошел к метро «Кропоткинская». У фонаря на углу переулка, на влажном после полива асфальте, я присел. Ключом я нацарапал на асфальте: «Кирилл Толль. Обыденский. Кропоткинская. Был тронут». Следы шин скоро сотрут эту надпись, но чувство останется.
И вот мой особый ритуал. Я достал из кармана старую, уже погашенную марку. Я нашел в чугунном орнаменте того самого крыльца маленькую, почти незаметную щель и аккуратно вставил туда эту марку. «Кирилл Толль, фотограф, – мысленно произнес я. – Уже был тут, у «Кропоткинской», снимал «1-ый Обыденский переулок 10». Вернусь, чтобы увидеть, как живет этот переулок в разное время суток. И чтобы узнать, все ли письма тот почтальон доставляет без приключений». Марка будет висеть там, как маленький знак почтовой связи между временами.
Да, я обязательно вернусь. Чтобы снять заснеженное крыльцо, или осенний листопад в переулке, или того самого почтальона, возможно, уже ставшего начальником отделения. Ведь Москва – это город писем и историй, и я, Кирилл Толль, пытаюсь прочесть некоторые из них.
Тайный дневниЧОк фотографа архитектуры и интерьеров и кейсы
про физику съемки в мастерской мозаичиста 160
Съемка в мастерской мозаичиста на Ленинградском проспекте открыла мир, сложенный из тысячи частиц. «Покажите смальту до ее укладки», — просил художник. Ящики с разноцветными стеклянными кубиками, пинцеты, клеевые основы — здесь картина собиралась как головоломка. Съемка таких пространств требует работы с масштабом и детализацией. Нужно передать титанический труд, скрывающийся за цельным изображением. Фотограф Кирилл Толль для съемки мастерских мозаичистов на Ленинградском проспекте становится картографом пикселей. Мы снимали горсти смальты, рассыпанные на столе, незавершенный фрагмент с эскизом под ним, блики на стеклянных гранях. «Мозаика — это медитация, сложенная из осколков», — сказал художник. Наши кадры фиксировали этот медитативный процесс в его самом материальном проявлении.
Тайный дневниЧОк фотографа архитектуры и интерьеров и кейсы
про хроники съемки в мастерской каллиграфа 161
Съемка в каллиграфической мастерской в Хамовниках показала мир застывшего жеста. «Покажите тушь до ее встречи с кистью», — просил мастер. Рисовая бумага, кисти из разного ворса, тушечницы — здесь линия была продолжением дыхания. Съемка таких аскетичных пространств требует работы с минимализмом и символикой пустоты. Нужно передать концентрацию, предшествующую единственному, идеальному движению. Фотограф Кирилл Толль для съемки мастерских каллиграфов в Хамовниках становится летописцем жеста. Мы снимали идеально чистый лист, тень от кисти на столе, первую каплю туши в камне. «Каллиграфия — это танец, где партнер — пустота», — сказал мастер. Наши фотографии передавали паузу перед началом этого танца.