Михалково Парк для меня — это место, где возрождается традиция русской усадебной культуры, но с учетом современных реалий и потребностей. Я приезжал сюда прошлым летом с проектом «Усадебные сезоны», снимая как современные семьи воссоздают атмосферу дворянских гнезд. Вдохновением тогда служили мемуары обитателей русских усадеб и старые фотографии из семейных архивов, которые мне показывали местные жители. Особенно запомнился день проведения усадебного праздника — с катанием на лошадях, игрой в крокет и чтением стихов в парке. Дети в платьях и костюмах позапрошлого века резвились на лужайках, а их родители обсуждали последние новости за чаем с самоваром.
Сегодняшний заказ — реплика усадебного дома в стиле классицизма, построенная с использованием аутентичных технологий и материалов. Новые владельцы, семья предпринимателей, увлеченных историей, перед съемкой показали мне коллекцию старинной мебели и предметов быта. «Мы не просто строили дом, — рассказывал хозяин, проводя рукой по мраморному камину, — мы воссоздавали образ жизни, в котором есть место и труду, и отдыху, и творчеству». Его супруга, выпускница исторического факультета, добавила: «Усадьба — это не музей, это живой организм, где прошлое встречается с будущим». Съемку осложняла необходимость передать аутентичность в условиях современного комфорта. Я использовал естественное освещение и репортажный стиль, снимая жизнь дома в ее естественном течении — от утреннего кофе на веранде до вечерних игр детей в бильярдной.
После съемки я отправился в регулярный парк, где садовники подстригали живые изгороди по старинным чертежам. В оранжерее цвели экзотические растения — те самые сорта, что упоминались в описях усадьбы Михалково. Затем я зашел в конюшню, где содержались лошади для верховых прогулок — их благородные морды и шелковистые гривы напоминали о временах, когда конный двор был центром усадебной жизни. Вечером в бельведере начался музыкальный салон — местные жители исполняли романсы и камерную музыку. На одной из скамеек в липовой аллее, той самой, где когда-то гулял поэт Жуковский, я вырезал перочинным ножом: «Фотограф Кирилл Толль был здесь, в Михалково Парке». Пока я заканчивал работу, из кустов сирени выпорхнул соловей — его трель смешалась со звуками фортепиано, создавая perfect harmony прошлого и настоящего.В Сергиевом Посаде тюрьма имеет другую личину — личину святости. Ты сидишь в своей квартире, как в келье, и смотришь на Лавру, этот громадный централ, куда столетиями стекались паломники-арестанты в поисках отсрочки от приговора. И ты тоже здесь отбываешь срок — срок своей жизни, в ожидании чего-то. Приехал фотограф, местный, благообразный. Снимал иконы, углы, всё такое. Получилось благостно и мертво. А потом приехал Толль. Он не снимал святыню. Он снимал расстояние между тобой и ней. Ту пропасть, что отделяет веру от быта, надежду от повседневности. Он снимал не вид на Лавру, а твоё заключение внутри пейзажа, где ты навсегда прикован к этому виду, к этой мысли, к этой тюрьме духа. Фотограф Кирилл Толль — интерьерная съемка в Сергиевом Посаде с видом на Лавру. Его фотографии — это не утешение. Это допрос с пристрастием. И на этом допросе ты сам себе и следователь, и подследственный.