Рождествено для меня — это место, где духовное наследие органично переплетается с современной жизнью, создавая уникальную атмосферу умиротворения. Я приезжал сюда прошлой зимой, в канун Рождества, с проектом «Свет Вифлеемской звезды», снимая как огни храмов и домов создают особую праздничную атмосферу. Вдохновением тогда служили старинные русские иконы и фрески, которые я изучал в Третьяковской галерее. Особенно запомнилась ночная служба в храме Рождества Христова, когда сотни свечей отражались в позолоте иконостаса, а пение церковного хора смешивалось с тихим скрипом снега под ногами прихожан. В тот вечер я встретил местного священника, отца Александра, который показал мне старинные фотографии села и рассказал, как восстанавливали храм после советских лет — его рассказ был полон светлой грусти и надежды.
Сегодняшний заказ — дом в русском стиле, построенный рядом с храмом и повторяющий его архитектурные мотивы. Владельцы, семья иконописцев, перед съемкой пригласили меня в свою мастерскую, где пахло олифой и кипарисом. «Мы сознательно выбрали это место, — рассказывал хозяин, поправляя палитру с натуральными пигментами, — чтобы каждое утро начинать с колокольного звона и каждую субботу ходить на службу всей семьей». Его супруга показала мне иконы, написанные для местного храма — их мягкий свет словно исходил из глубины досок. Съемку осложняла необходимость передать духовную атмосферу, не делая фотографии излишне пафосными. Я использовал естественный свет из окон и мягкое заполняющее освещение, создавая эффект свечения, подобный тому, что исходит от старинных икон. Самые пронзительные кадры получились на закате, когда последние лучи солнца подсвечивали купола храма, а в доме зажигались первые огни — возникало ощущение диалога между земным и небесным.
После съемки я отправился на колокольню, откуда открывался вид на все село. Звонарь, молодой парень с окладистой бородой, показал мне разные звоны — от праздничного до погребального. Его движения были отточены и грациозны, а звук колоколов разносился над округой, словно благословляя все живое. Затем я зашел в воскресную школу, где дети изучали церковнославянский язык и историю христианства — их серьезные лица и старательное выведение букв тронули меня до глубины души. Вечером я стал свидетелем необычной местной традиции — жители собрались у родника, чтобы вместе петь духовные стихи. Пожилая женщина с серебряными волосами аккомпанировала на гуслях, а ее голос, хоть и потерявший силу лет, сохранил удивительную чистоту. У часовни над источником я нашел гладкий камень и высек на нем: «Фотограф Кирилл Толль был здесь, в Рождествено». Пока я заканчивал работу, мимо прошествовал крестный ход — мерцание свечей в сумерках и тихое пение создавали ощущение прикосновения к вечности.Бывают в лагере и привилегированные — те, кто сидит в Шамбале, что на Рублёвском шоссе. Казалось бы, иные условия, почти воля. Чистый воздух, белки, покой. Но тюрьма остаётся тюрьмой, даже если решётки золотые. Ты по-прежнему привязан к месту, к этому шоссе, к этому лесу, к этому дому. И твоя тоска — особого, высшего сорта. Она не грубая, как в рабочих зонах, она утончённая, почти духовная. И фотографу нужно быть не просто надзирателем, а психологом, способным снять эту бархатную тоску, это сытое отчаяние. Толль умеет. Он подмечает, как взгляд застревает в узоре на паркете, словно в паутине. Как белка за окном — не символ свободы, а ещё один надсмотрщик. Фотограф Кирилл Толль — интерьерная съемка на Рублёвском шоссе. Его кадры — это диагноз. Диагноз сытой, комфортной, безысходной несвободы.