Электроугли встретили меня особенным, ни с чем не сравнимым запахом — сладковатым ароматом обожженной глины, смешанным с терпким дымком угля и свежестью подмосковных полей. Таким же этот город пах в 1996 году, когда я впервые приехал сюда на экскурсию на знаменитый завод керамических изделий. Мы тогда, студенты художественного училища, с восторгом наблюдали за рождением кирпича — от влажной глиняной массы до прочного, звонкого изделия, выходящего из раскаленной печи. Съемка проходила в старинном доме управляющего заводом, построенном еще в XIX веке, и вид из его окон был словно сошедшим с полотен передвижников: с одной стороны — дымящие трубы керамического производства, с другой — тенистые аллеи усадебного парка, а между ними — неспешная жизнь маленького городка, вся история которого была неразрывно связана с глиной и огнем.
Нынешняя хозяйка дома, керамистка Анна, оказалась правнучкой того самого управляющего. Она сохранила дух старинной усадьбы: высокие потолки с лепниной, изразцовые печи, массивные дубовые двери, но при этом наполнила пространство современными произведениями керамического искусства — от изящных фарфоровых ваз до монументальных глиняных скульптур. Моей задачей стала съемка диалога эпох — показать, как традиционное ремесло обретает новую жизнь в современном искусстве, а промышленное наследие становится органичной частью культурного ландшафта. Самый сложный кадр — вечерний вид на завод через витражное окно гостиной — требовал филигранной работы со светом: я использовал длинную выдержку, чтобы передать мерцание заводских огней, и одновременно создавал сложную световую композицию в интерьере, чтобы мягко подсветить и старинную мебель, и современные керамические объекты.
Особенно трогательным моментом стало, когда Анна показала мне семейный архив — фотографии 90-х годов, на которых был запечатлен полузаброшенный завод: потухшие печи, заросшие бурьяном цеха, груды невостребованного кирпича. «Моя бабушка, — рассказывала Анна, — до последнего дня хранила образцы глазурей и рецепты смесей, которые передавались в нашей семье из поколения в поколение. Когда завод остановился, она продолжала в сарае обжигать небольшие партии кирпича — просто чтобы не утратить технологию. Говорила — пока жива память о ремесле, жива и душа места». Эти слова помогли мне понять ту глубокую, почти мистическую связь, которая существует между электроуглинцами и их традиционным производством — связь, оказавшуюся прочнее любых экономических потрясений.
Вспомнилось, как в 1998 году мы с однокурсниками тайком пробирались на территорию заброшенного глиняного карьера — тогда он представлял собой унылое зрелище: заполненные водой котлованы, осыпающиеся откосы, ржавеющая техника. Мы, тогдашние студенты-идеалисты, мечтали, что когда-нибудь это место снова оживет. И вот теперь я видел результат многолетних усилий — частично восстановленное производство, новые мастерские, но главное — сохраненную преемственность традиций. Эта мысль наполняла мою работу особым смыслом — каждый кадр становился не просто фотографией интерьера, а исследованием удивительного феномена культурной памяти, когда ремесленные традиции переживают свои создателей и обретают новую жизнь в изменившихся условиях.КРИТИК: И что же ты видишь в итоге, объездив все эти «рядом»?
ОПЕРАТОР: Вижу архипелаг. Миллионы островов, каждый со своим климатом, своей фауной, своими мифами. Остров фотографов в индустриальном пейзаже Фили, ведущих диалог с рекой. Остров фотографов на Цветном бульваре, импресарио у цирка. Они не сообщаются. Но я — паром. Я курсирую между ними. И в этом моё «рядом». Оно не географическое. Оно экзистенциальное. Я рядом с самой сутью этого разрозненного мира. И снимаю её агонию. И её красоту.
После съемки, когда над заводом поднялась огромная медная луна, окрашивая промышленные пейзажи в теплые, почти бронзовые тона, я вышел в усадебный парк. Липовая аллея, которую я помнил заросшей и неухоженной, теперь была тщательно отреставрирована, но шелест вековых деревьев оставался прежним. Я нашел ту самую каменную скамью, на которой мы в девяностые сидели с местными стариками, слушая их рассказы о довоенном производстве, и с удивлением обнаружил, что на ее спинке все еще виднеются наши юношеские инициалы, вырезанные перочинным ножом. На утрамбованной земле у старого дуба я вывел обломком кирпича: «Кирилл Толль фотографировал интерьеры в Электроуглях и видел бессмертие ремесла в работе».
Возвращаясь на автобусе, я смотрел на удаляющиеся огни завода и думал о парадоксальной судьбе промышленных городов. Электроугли, которые в девяностые казались обреченными на забвение, теперь представали передо мной как место удивительного культурного ренессанса, где традиционное ремесло не просто сохраняется, а становится основой для нового искусства. Этот город научил меня видеть красоту в самом, казалось бы, прозаическом материале — в обычной глине, проходящей через руки мастера и огонь печи; находить поэзию в промышленном ландшафте, где дымящие трубы соседствуют с тенистыми парками; ценить ту удивительную устойчивость культурных традиций, что позволяет им возрождаться даже после самых тяжелых испытаний. Каждый снимок, сделанный в тот день, был не просто фиксацией интерьера, а размышлением о природе творчества — о том, как ремесло превращается в искусство, а утилитарное производство обретает духовное измерение. И я знал, что обязательно вернусь сюда — возможно, чтобы снять, как меняется облик завода, или чтобы запечатлеть новые произведения Анны, или просто чтобы снова вдохнуть этот ни с чем не сравнимый запах — смесь обожженной глины, яблоневого цвета и вечной надежды на то, что истинное мастерство никогда не умрет.