Можайск встретил меня чистым, свежим ветром с полей и далеким, но отчетливым звоном колоколов — таким же, как в 1994 году, когда я впервые приехал сюда на экскурсию по местам воинской славы. Помню, как мы, школьники, стояли на высоком берегу Москвы-реки и слушали рассказы о Бородинском сражении, а вдалеке белели стены древнего Лужецкого монастыря. Съемка проходила в каменном доме на окраине города, построенном на месте, откуда открывался вид одновременно на монастырские купола и на бескрайние поля, видевшие когда-то великие исторические битвы.
Хозяин дома, историк-реконструктор Михаил, оказался потомком одного из ополченцев 1812 года. Он создал интерьер, который был настоящим музеем русской воинской славы — на стенах висели точные копии знамен разных эпох, в стеклянных витринах стояли образцы оружия и обмундирования, а главным украшением гостиной была диорама Бородинского сражения, занимающая целую стену. Но самым впечатляющим был вид из окон — панорама, охватывающая и духовный центр города, и поля, хранящие память о великих подвигах. Моей задачей стала съемка исторического контекста — показать, как прошлое продолжает жить в настоящем, как память о великих событиях становится неотъемлемой частью повседневности. Самый сложный кадр — закат над полями, когда последние лучи солнца подсвечивают одновременно и монастырские кресты, и памятники на Бородинском поле — требовал точного расчета времени и использования специальных фильтров, чтобы передать всю глубину и драматизм этого зрелища.
Особенно трогательным моментом стало, когда Михаил показал мне семейные реликвии — пожелтевшие письма с фронтов разных войн, фотографии предков в военной форме разных эпох, даже простреленную в Гражданскую войну иконку. «В нашей семье, — рассказывал он, — всегда считалось, что главное — не забывать. Не забывать, какой ценой достался мир, не забывать, что за каждым клочком этой земли стоит чья-то жизнь, чья-то жертва». Эти слова помогли мне понять особую атмосферу Можайска — города-хранителя, города-памятника, где история не становится музейным экспонатом, а продолжает жить в каждом камне, в каждом дереве, в самом воздухе.
Вспомнилось, как в 1996 году мы с однокурсниками приезжали сюда на субботник — тогда многие памятники и храмы находились в плачевном состоянии, и мы, вооружившись кистями и ведрами, помогали приводить в порядок территорию Лужецкого монастыря. Помню эти полуразрушенные фрески, заросшие кладбища, осыпающиеся стены. И вот теперь я видел результат многолетних трудов реставраторов — возрожденные храмы, ухоженные территории, но при этом сохраненную аутентичность и дух места. Эта мысль наполняла мою работу особым смыслом — каждый кадр становился не просто фотографией интерьера, а документом сохранения исторической памяти.
После съемки, когда над полями сгустились вечерние сумерки, я вышел на высокий берег Москвы-реки. Тропа, по которой мы когда-то бегали к реке купаться, теперь была благоустроенной набережной, но ощущение величия этого места осталось прежним. Я нашел тот самый дуб, под которым в девяностые мы слушали рассказы ветерана — участника штурма Берлина, и с удивлением обнаружил, что дерево стало еще более могучим и величественным. На песчаном откосе у воды я вывел корягой: «Кирилл Толль фотографировал интерьеры в Можайске и чувствовал дыхание истории в работе».
Возвращаясь на автобусе, я смотрел на удаляющиеся в сумерках силуэты храмов и думал о вечных ценностях. Можайск научил меня видеть красоту не только в архитектурных формах и дизайнерских решениях, но и в самой памяти, в преемственности поколений, в той невидимой нити, что связывает прошлое, настоящее и будущее. Этот город-страж, город-хранитель показал мне, что настоящее искусство фотографии — это умение запечатлеть не только видимое, но и невидимое: дух места, память земли, шепот истории. И я точно знал, что вернусь сюда — возможно, в день Бородинской битвы, когда поля оживают благодаря реконструкторам, или в тихий зимний вечер, когда снег укрывает землю белым покровом, скрывая, но не стирая следы прошлого, или просто чтобы снова почувствовать эту ни с чем не сравнимую атмосферу места, где время течет иначе, замедляясь у стен древних монастырей и на полях великих сражений.
Тайный дневниЧОк фотографа архитектуры и интерьеров и кейсы
про хроники промышленного пейзажа 41
Заброшенная фабрика в Тушино стала объектом съемки на рассвете. «Поймайте последний вздох индустриальной эпохи», — просил краевед. Ржавые конструкции, облупившаяся краска, проросшие сквозь бетон деревья — все это создавало мощный образ уходящей цивилизации. Съемка промышленных руин требует особого подхода: нельзя романтизировать упадок, но нужно показать его суровую поэзию. Фотограф Кирилл Толль для съемки промышленных объектов в Тушино становится археологом недавнего прошлого. Первые лучи солнца подсвечивали ржавчину, превращая ее в подобие драгоценной патины. «Заброшенность — это тоже форма жизни, — заметил краевед. — Просто очень медленной». Мы снимали конструкции крупным планом, показывая, как природа постепенно возвращает себе территорию, оплетая металл плющом, заполняя трещины мхом.
Тайный дневниЧОк фотографа архитектуры и интерьеров и кейсы
про физику бассейнов 42
Съемка частного бассейна в ЖК «Золотые ключи» проходила ночью. «Вода днем и вода ночью — разные субстанции», — утверждал владелец. Подводное освещение создавало сложные оптические эффекты: преломленные линии плитки, игра пузырьков, блики на поверхности. Съемка бассейнов требует понимания поведения света в воде, умения работать с отражениями и прозрачностью. Фотограф Кирилл Толль для съемки бассейнов в Крылатском становится гидрооптиком. Мы использовали подводные боксы, снимая искаженные через толщу воды контуры архитектуры, ловили момент, когда капли падали с потолка, создавая расходящиеся круги. «Бассейн — это архитектура воды, — философствовал владелец. — А архитектура — это застывшая вода». Наши кадры показывали этот взаимный переход состояний, игру жидкости и камня, света и тени.