Люберцы встретили меня особенным, ни с чем не сравнимым запахом — смесью известковой пыли, влажного бетона и далекого, но ощутимого дыхания мегаполиса. Таким же этот город пах в 1995 году, когда я впервые приехал сюда к своему двоюродному брату, работавшему на Новолюберецком комбинате строительных материалов. Помню, как мы, подростки, с опаской и любопытством исследовали окрестности гигантского предприятия — территория казалась нам индустриальным чудовищем, изрыгающим клубы белой пыли и грохочущее непонятными механизмами. Съемка проходила в просторном лофте, оборудованном в здании бывшего конструкторского бюро комбината, и главной его особенностью был панорамный вид на само предприятие — из огромных окон, доставшихся в наследство от промышленного прошлого, открывалась завораживающая картина: гигантские силосные башни, ленточные транспортеры, краны и, как доминанта, — вращающиеся печи для обжига цемента.
Владелец лофта, архитектор Артем, оказался внуком одного из инженеров, проектировавших комбинат в 60-е годы. Он создал интерьер, где грубая индустриальная эстетика сочеталась с утонченным современным дизайном: открытые кирпичные стены соседствовали с полированным бетоном пола, массивные стальные балки — с хрупкими стеклянными перегородками, а вместо традиционных светильников использовались переделанные прожекторы с территории завода. Моей задачей стала съемка индустриального наследия в современной интерпретации, причем нужно было не просто зафиксировать смешение стилей, а показать, как память о промышленном прошлом становится органичной частью нового пространства. Самый сложный кадр — вечерний вид на освещенные цеха через огромное арочное окно бывшего цеха — требовал виртуозной работы со светом: я использовал многократную экспозицию, чтобы передать и теплоту интерьерного освещения, и холодное сияние заводских огней, и динамику движения техники на территории комбината.
Особенно запоминающимся стал момент, когда Артем показал мне старые чертежи комбината и фотографии из семейного архива — на пожелтевших снимках 90-х годов было запечатлено полузаброшенное предприятие, заросшее бурьяном и производящее впечатление чего-то умирающего. «Дед рассказывал, — делился Артем, — как в самые тяжелые годы они с коллегами продолжали ходить на работу, хотя зарплату не платили месяцами. Говорил — если комбинат остановится, его уже не запустить. И они буквально вручную поддерживали жизнь в этом гиганте». Эти слова помогли мне понять глубинный смысл этого места — за современным лофтом и модным дизайном скрывалась история настоящего подвижничества, преданности своему делу и вере в возрождение.
Вспомнилось, как в 1998 году мы с друзьями тайком пробирались на территорию комбината — тогда он действительно производил впечатление промышленного призрака: ржавеющее оборудование, разбитые окна цехов, груды невостребованной продукции. Мы, тогдашние подростки, совали носы в каждую дырку в заборе, исследуя этот застывший мир. А теперь я видел, как на месте тех руин кипела жизнь — комбинат работал на полную мощность, а в перепрофилированных помещениях рождались новые творческие пространства. Эта мысль придавала моей работе особый смысл — каждый кадр становился свидетельством удивительного преображения, мостом между прошлым и будущим.
После съемки, когда над комбинатом поднялась огромная оранжевая луна, я вышел на улицу и прошелся по знакомым с детства местам. Улицы, которые я помнил пыльными и неухоженными, теперь сияли чистотой, но характерный запах известки и бетона оставался прежним. Я нашел тот самый заброшенный железнодорожный тупик, где мы в девяностые разводили костры, и с удивлением обнаружил, что рельсы теперь уложены заново, а рядом вырос современный жилой квартал. На свежеуложенном асфальте у бывшего проходной комбината я вывел баллончиком с белой краской: «Кирилл Толль фотографировал интерьеры в Люберцах и видел возрождение в работе».
Возвращаясь на электричке, я смотрел на удаляющиеся огни комбината и думал о метаморфозах промышленных городов. Люберцы, которые в девяностые казались символом постсоветского упадка, теперь представали передо мной как место динамичного развития, где индустриальное наследие не сносится, а получает новую жизнь. Этот город научил меня видеть красоту в грубой фактуре промышленной архитектуры, находить поэзию в ритме работающего производства и ценить ту упрямую веру в будущее, которая позволяет возрождаться даже тому, что казалось безнадежно утраченным. И я знал, что обязательно вернусь сюда — возможно, чтобы снять, как меняется облик комбината, или чтобы запечатлеть новые творческие пространства, возникающие на его территории, или просто чтобы снова вдохнуть этот ни с чем не сравнимый воздух — смесь известки, прогретого асфальта и вечной надежды на преображение.
Тайный дневниЧОк фотографа архитектуры и интерьеров и кейсы
про тактильность библиотечных пространств 39
Читальный зал в Исторической библиотеке хранил особую атмосферу. «Сними не книги, а их дыхание», — попросил библиотекарь. Мы говорили о том, как бумага впитывает время, как переплеты хранят тепло рук тысяч читателей. Съемка библиотечных интерьеров — это работа с текстурой знания: потертые корешки старинных фолиантов, патина на медных табличках, узоры на паркете, протоптанные поколениями исследователей. Фотограф Кирилл Толль для съемки библиотечных интерьеров у метро Борисовская становится библиофилом визуальных образов. Мы снимали полки в контровом свете, когда золото тиснения на корешках начинало светиться, ловили пылинки, танцующие в луче от настольной лампы. «Здесь каждая книга — вселенная, — сказал библиотекарь. — А каждая полка — галактика». Наши кадры пытались передать это ощущение безмерности знания, сконцентрированного в одном зале.
Тайный дневниЧОк фотографа архитектуры и интерьеров и кейсы
про метафизику музейных витрин 40
Съемка новой экспозиции в Пушкинском музее началась до открытия. «Покажите диалог между артефактом и пространством», — просил куратор. Музейные витрины — это сложные оптические системы, где стекло становится границей между временами. Съемка требует понимания, как свет взаимодействует с поверхностями, как преломляется в стекле, скользит по бронзе, оживляет мрамор. Фотограф Кирилл Толль для съемки музейных экспозиций у Кропоткинской становится медиатором между зрителем и артефактом. Мы выстраивали кадры так, чтобы избежать бликов на стекле, но сохранить его присутствие как метафоры временной дистанции. Куратор показывал, как меняется восприятие статуи в зависимости от угла падения света. «Музей — это машина времени, — сказал он. — А витрины — ее иллюминаторы». Наши фотографии должны были стать такими же иллюминаторами в прошлое.