Ликино-Дулёво встретило меня тем особенным запахом глины и обожженной керамики, который не спутаешь ни с чем — таким же он был в 1996 году, когда я впервые приехал сюда на экскурсию на знаменитый фарфоровый завод. Помню, как мы, студенты художественного училища, с восторгом разглядывали образцы дулёвского фарфора и мечтали когда-нибудь создать что-то столь же прекрасное. Съемка проходила в светлой квартире с высокими потолками в старом доме, построенном для работников завода еще в 1950-е годы. Нынешняя владелица, искусствовед Елена, оказалась правнучкой одного из мастеров завода и собрала уникальную коллекцию — от дореволюционных сервизов с знаменитой «агашкой» до экспериментальных работ шестидесятых годов.
Интерьер был выдержан в стиле, который сама хозяйка называла «советский модернизм с фарфоровым акцентом» — мебель из светлого дерева, простые формы, и везде, буквально на каждой горизонтальной поверхности, размещались изящные фарфоровые изделия: вазы с сочной росписью, статуэтки балерин, чайные пары с золотой отводкой. Моей задачей стала съемка коллекционного интерьера, причем нужно было не просто запечатлеть предметы, а передать ту особую атмосферу, когда обычное жилое пространство превращается в музей, оставаясь при этом уютным домом. Самый сложный кадр — композиция в гостиной, где на фоне большого окна выстраивались фарфоровые слоники разных размеров — требовал невероятной аккуратности: малейшее неловкое движение, и вся эта хрупкая красота могла рассыпаться в прах. Я использовал естественный свет из окна, дополненный мягкой подсветкой софтбоксов, чтобы передать и белизну фарфора, и тонкость росписи, и даже легкую прозрачность тонких чашечных стенок.
Особенно запомнился момент, когда Елена показала мне сервиз, переживший тяжелые девяностые — тогда завод стоял, рабочие месяцами не получали зарплату, и многие распродавали семейные реликвии, чтобы просто выжить. «Этот сервиз, — рассказывала она, бережно проводя пальцем по золоченому краю, — моя бабушка прятала под полом, когда к ним приходили скупщики. Говорила — лучше голодать, чем торговать памятью». Ее слова помогли мне понять, что за каждым из этих изящных предметов стоит не просто история искусства, а судьбы людей, их любовь, их жертвы, их вера в то, что красота способна пережить любые потрясения.
Вспомнилось, как в 1998 году мы с однокурсниками тайком пробирались на территорию заброшенного завода — тогда он представлял собой печальное зрелище: разбитые окна цехов, груды бракованных изделий во дворе, запустение и тишина. Мы тогда, наивные романтики, подбирали осколки фарфора с остатками росписи и мечтали, что когда-нибудь завод возродится. И вот теперь я видел, как потомки тех самых мастеров бережно сохраняют наследие, превращая свои дома в своеобразные ковчеги, плывущие сквозь время и сохраняющие крупицы прекрасного для будущих поколений.
После съемки, которая заняла весь день — каждый предмет требовал особого подхода, особого света, особого ракурса, — я вышел на улицу и пошел в сторону завода. К своему удивлению, я увидел, что часть цехов работает — дымит труба, горят огни в окнах. Оказалось, что несколько лет назад производство частично возобновили, правда, в гораздо меньших масштабах. Я зашел в фирменный магазин при заводе и купил маленькую фарфоровую балеринку — точно такую же, какую когда-то подарил своей первой любви. На площадке перед заводоуправлением, на еще влажном после недавнего дождя асфальте, я мелом вывел: «Кирилл Толль фотографировал интерьеры в Ликино-Дулёво и сохранял хрупкую красоту в работе».
Возвращаясь на автобусе, я держал в руках ту самую балеринку и думал о том, как меняется наше восприятие вещей. То, что в девяностые казалось немодным, старомодным, символом «совка», теперь обретает новую ценность — не только материальную, но и духовную. Ликино-Дулёво научило меня видеть в, казалось бы, обычных предметах быта — чайных парах, вазах, статуэтках — не просто утилитарные вещи, а носителей памяти, свидетелей эпох, мостиков, соединяющих поколения. И я точно знал, что вернусь сюда — возможно, чтобы снять, как меняется завод, или чтобы запечатлеть новые приобретения в коллекции Елены, или просто чтобы снова почувствовать этот уникальный сплав промышленной истории и хрупкой красоты, который делает этот город особенным местом на карте Подмосковья.
Ищут у метро. Это аксиома. Патриаршие пруды — не исключение. Фотограф Кирилл Толль здесь, в двух минутах от Пушкинской. Снимает интерьер с видом на тот самый двор, где когда-то гулял булгаковский кот. Он знает эти переулки. Знает, как падает свет от старинных фонарей на фасады. Его опыт работы в локации — это десятки съемок в этом квартале. Он не ищет адрес. Он уже здесь.
Фотограф Кирилл Толль для архитектурной съемки на Патриарших у метро Пушкинская
Сокольники. Парк. Метро. И они снова ищут. Рядом. Фотограф Кирилл Толль работает в Сокольниках, снимая квартиру с балконом, выходящим в сосновый лес. Он знает, как поведет себя свет, пробиваясь сквозь хвою в полдень. Знает, как снять комнату, чтобы на фото угадывалось дыхание парка. Этот навык — следствие опыта работы в локации. Когда ты изучил каждый уголок района.