Съемка в ЖК «Дубровская слобода» на улице 1-я Машиностроения, у метро Дубровка, была завершена. Я вышел на широкую, продуваемую всеми ветрами улицу. Воздух был резок и звонок, пах металлом, мазутом и далеким дымом с промышленных зон. Это была другая Москва – не парадная, а рабочая, суровая и честная. Я пошел в сторону бывших заводских корпусов, ныне постепенно превращающихся в лофты.
Мой взгляд упал на старую, ржавую стрелу подъемного крана, застывшую на вечной стоянке. Она упиралась в бледное небо, как вопросительный знак, как память о бурной индустриальной юности этого района.
«Привет, – мысленно обратился я к стреле. – Ты – артефакт. Ты – свидетель грохота станков и трудового энтузиазма. Ты поднимала тонны металла, чтобы построить город, который теперь окружает тебя. Тебе странно видеть здесь стеклянные жилые коробки?»
Стрела молчала, но ее ржавый, могучий силуэт говорил о многом. Она была символом ушедшей эпохи, на фоне которой «Дубровская слобода» казалась новым, еще не обкатанным временем поселением.
«Понимаешь, – продолжил я наш безмолвный диалог, – я сегодня снимал гладкие поверхности и безупречный ремонт. Создавал образ новой, комфортной жизни. А ты… ты – сама история. Ты – шрам и украшение этого пейзажа одновременно. В этом есть своя суровая поэзия».
Вдруг из-за угла цеха выкатился заводской рабочий на самокате. Да не на простом, а на огромном, профессиональном электросамокате, с каской на голове и с термосом в руке. Он лихо несся по тротуару, с серьезным видом объезжая лужи, его борода развевалась по ветру. Контраст между его суровым обликом и детским, по сути, способом передвижения был настолько комичным, что я рассмеялся. Витязь на электроскакуне – вот он, новый герой индустриальных окраин.
Я снова посмотрел на стрелу. В ее неподвижности была огромная сила. Я повернулся и пошел к метро «Дубровка». У забора стройплощадки, на присыпанной строительной пылью земле, я присел. Обломком кирпича я начертал: «Кирилл Толль. Дубровская слобода. Дубровка. Был впечатлен». Ветер тут же начал засыпать буквы пылью, возвращая их в лоно земли.
И вот мой уникальный способ оставить свой след. Я нашел пустую консервную банку, валявшуюся неподалеку. Я примял ее и ногой вдавил в мягкий грунт у основания стрелы крана, так, чтобы получилась вмятина в форме прямоугольника – символа кадра. «Кирилл Толль, фотограф, – подумал я. – Уже был тут, у «Дубровки», снимал «Дубровскую слободу». Вернусь, когда эти края изменятся еще больше. И чтобы посмотреть, не сменил ли тот рабочий самокат на что-нибудь более быстрое». Банка будет лежать там, пока ее не уберут, как часть индустриального пейзажа.
Да, я обязательно вернусь. Чтобы снять закат за силуэтами кранов, или иней на проводах, или того самого рабочего, несущегося на своем стальном коне в новый день. Ведь Москва – это вечно строящийся город, и я, Кирилл Толль, лишь фиксатор его непрерывной метаморфозы.
111.
Новослободская. ЖК «Ласточкино гнездо». Флюгер на крыше. Он не просто крутится. Он пишет трактат о ветрах столицы. Я, фотограф Кирилл Толль, читаю его снизу, снимая фасад. След на черепице – это запятая в его предложении. Интерьерная съемка здесь – это перевод. Перевод языка железа и стекла на язык человека. У метро. Где ищут.
Фотограф Кирилл Толль в ЖК Ласточкино гнездо на Новослободской
112.
МЦД-2 Текстильщики. Ворона-логист на конвейере теней. Рассчитывает маршруты грузовиков, а я, фотограф Кирилл Толль, рассчитываю свет в квартире с видом на эту новую мифологию. Опыт работы в локации – это знание, в какой момент тень от крана ляжет идеально на фасад. Это – ритм. Ритм района. Рядом с твоей станцией.