Съемка в панельном доме с евроремонтом была стремительной, будто выдох. Я оказался в Перово, где ветер, рожденный где-то между старыми пятиэтажками и новыми ЖК, гулял по дворам, создавая сложные акустические вихри. Мой штатив «Жираф» покачивался на порывах, словно дирижерская палочка в невидимой руке.
У торца девятиэтажки я увидел его. Мужчина в защитных наушниках, прильнув ухом к решетке системы вентиляции, делал пометки в нотной тетради. Он не просто слушал. Он дирижировал, взмахивая рукой, синхронизируя свои движения с гулом, доносящимся из шахты.
«Фуга! — выкрикивал он, не замечая меня. — Чистая фуга в тональности B-moll! Слушайте, как вступает тема сквозняка с восточного фасада!»
«Вы… настраиваете систему?» — предположил я, перекрывая шум.
Он снял наушники. Глаза его горели фанатичным блеском.
«Я записываю симфонию дома, — поправил он. — Каждая вентиляционная система — это уникальный орган. Этот дом, — он похлопал по решетке, — исполняет сложнейшие произведения. Сейчас, например, идет пассаж с участием гудящего лифта и свиста в межпанельных швах. Бетховен бы оценил! А вы? Акустик?»
«Фотограф, — ответил я. — Ловлю симфонию света в помещениях».
«Симфонию света! — воскликнул он. — Коллега! Вы работаете с визуальными частотами, я — со звуковыми! Давайте создадим оперу! Я — партитура шума, вы — партитура теней!»
Он сунул мне в руки наушники. Я прислушался. Обычный гул превратился в мощное, многоголосое произведение. Вой ветра — струнные, равномерный гул — органный пункт, внезапный лязг мусорного люка — ударные. Это был оркестр жилого массива.
Поблагодарив виртуоза, я двинулся к станции. «Перово» встретило меня сдержанной советской архитектурой. Спускаясь в ее зал, я ощутил контраст: после богатой партитуры двора здесь царила почти гробовая тишина, нарушаемая лишь гулким эхом шагов. Я достал свой «Зенит» и снял движение воздуха — размытый шарфик прохожей на длинной выдержке, единственное свидетельство невидимых потоков.
На ограждении эскалатора я начертал маркером: «Кирилл Толль был в Перово. И дирижировал вентиляционной фугой». Мой штатив «Жираф» замер, будто прислушиваясь к отголоскам техногенной симфонии. И я, Кирилл Толль, вернусь в Перово. Снимать интерьеры, где воздух поет свои сложные партии, и находить для них идеального дирижера.
Дневник фотографа про локацию и поиск смыслов в Москве. Запись 68
«Соседский фотограф… Это как стеклодув, выдувающий хрупкие формы из расплавленного времени, — Егор Летов провёл рукой над горящей свечой, ощущая тепло. — Когда ищут фотосъёмку Кирилл Толль для своей квартиры, ищут того, кто создаст хрустальные сферы из застывших мгновений».
Метро-Ша Толстая, наблюдая за работой стеклодува в мастерской, парировала: «Это то, что мы называем ‘стеклодувной пластикой визуального’. Заказчик хочет не грубых отпечатков, а утончённых световых форм. Фотограф Кирилл Толль в своей практике становится мастером выдувания пространственных пузырей. Его фотосессия интерьера — это всегда работа с раскалённой субстанцией момента. Взгляните на его работу в фотосъёмке интерьера от Кирилл Толль в Текстильщиках — каждый кадр становится стеклянным шаром, в котором застыла целая история».
«И эти формы нельзя создать без знания местной стеклодувной традиции, — хрипло проговорил Летов, наблюдая за игрой света в хрустале. — Нужно изучить состав района, его плавильные особенности. Опыт работы Кирилл Толль — это коллекция пространственных витражей».