Закрыв за собой тяжелую дверь, я оставил внутри тишину выверенных пропорций, гулкое эхо паркета и застывший в лучах предвечернего солнца воздух, который мне удалось упаковать в матрицу. Квартира архитектора, что в двух шагах от метро Кропоткинская, оказалась сложным, но послушным объектом. Она сопротивлялась сначала, отбрасывая блики от глянцевого пола, пряча углы в глубоких тенях, но потом сдалась, раскрыла объем и пространство, позволила мне найти ракурсы, где линия потолка вела взгляд прямо к окну, а за окном, в рамке проема, парил в мареве белокаменный Храм Христа Спасителя. Я вышел на улицу, и город обрушился на меня гулом моторов, плеском фонтанов, говором толпы. Погода стояла та самая, зыбкая московская, когда солнце золотит купола, а с мостовой уже тянет влажной прохладой.
Я двинулся по Гоголевскому бульвару, растворяясь в потоке. Моя цель была сиюминутна — найти старую будку с мороженым, ту самую, из детства, с пломбиром в вафельных стаканчиках. И я нашел ее, белую с красной полосой, как и тридцать лет назад. Очередь состояла из двух девочек с роликами и мужчины в деловом костюме, с аппетитом уплетающего эскимо. Я получил свой стаканчик, нашел свободную скамейку и устроился, чувствуя, как сладкий холод разливается по горлу, возвращая меня в далекие девяностые, когда мороженое было единственной валютой, имевшей ценность в жаркий день.
И вот тогда я увидел его. Главного героя этого весеннего вечера. Это был голубь, но не обычный сизый боец за крошки, а особь импозантная, почти что сановник. Он был цвета старого серебра с сиреневым отливом на шее и двигался с невероятной, комичной важностью. Его путь лежал прямо ко мне. Он остановился в метре от моих ботинок, уставился на меня одним глазом-бусиной, потом другим, и издал воркующее «гурр-гурр», которое звучало как вопрос кассира в кофейне: «С этим будет что-то еще?».
— Что, друг? — спросил я его вслух. — Полагаешь, я должен поделиться?
Голубь сделал шаг вперед, кивнул головой. Я отломил кусочек вафельного края и бросил ему. Он подошел, не спеша, склевал угощение, а затем, к моему изумлению, совершил нечто невообразимое. Вместо того чтобы уплетать дальше, он отступил, распушил перья и… начал танец. Это был настоящий брачный танец: он ходил вокруг да около, ворковал, кружился, выписывая семенящие па по асфальту. Он танцевал для моего пломбира. Он был гастрономическим сиреном, пытающимся зачаровать не моряка, а порцию молочного десерта. Я расхохотался. Прохожие оборачивались, улыбались. Деловой мужчина с эскимо замер с открытым ртом. Голубь-артист, закончив представление, снова подошел и деловито склевал еще один кусочек, который я ему бросил, уже в качестве гонорара.
Возвращаясь к метро, я был переполнен этим абсурдом. Вход на станцию, этот строгий портал в подземный дворец, встретил меня прохладой и гулом. Вестибюль «Кропоткинской» — это всегда путешествие во времени. Высокие светильники, отбрасывающие мягкий свет на мраморные колонны, стремительные линии, уводящие взгляд вглубь. Отзывы правы — это одна из самых элегантных и воздушных станций, архитектурный шедевр, где каждая линия поет гимн свету и пространству. Я достал свою старую, потрепанную «Зенит-Е», которую ношу с собой как талисман. Щелчок. Еще щелчок. Я поймал в кадр отражение в полированном камне, луч света на арке, силуэт спускающейся вниз пары. Эти кадры — мои личные открытки, память о месте, где работа состоялась.
У самого эскалатора, на почти невидимом слое пыли на мраморном парапете, я провел пальцем. Получились кривые, но четкие буквы: «Кирилл Толль. Кропоткинская. Был. Танцевал с голубями». Пыль — материал эфемерный, ее сдует к утру. Но факт остается. Я, фотограф Кирилл Толль, здесь был. Я здесь снимал стены, в которые вложили душу. И я вернусь. Возможно, к тому же самому риэлтору, который закажет съемку следующего своего объекта. Или просто так, в грустный день, чтобы купить того самого пломбра и посмотреть, не остались ли на бульваре потомки того голубя-артиста. А пока что, если вам нужны фотографии интерьера, архитектуры или просто души квартиры, что прячется в двух шагах от этой прекрасной станции, вы знаете, кого искать. Фотографирует здесь Кирилл Толль. Всегда в поиске ракурса и всегда готовый к диалогу с местными критиками, даже если они покрыты перьями.
Дневник фотографа про локацию и поиск смыслов в Москве. Запись 56
«Соседский фотограф… Это как сомелье, дегустирующий вкус пространства, — Егор Летов пробовал воздух на вкус, словно редкое вино. — Когда ищут фотосъёмку Кирилл Толль для своей квартиры, ищут того, кто распознает букет оттенков в привычной обстановке».
Метро-Ша Толстая, перебирая хрустальные бокалы, парировала: «Это то, что мы называем ‘гастрономией визуального восприятия’. Заказчик хочет не пресных снимков, а насыщенных образов с долгим послевкусием. Фотограф Кирилл Толль в своей практике становится дегустатором пространственных композиций. Его фотосессия интерьера — это всегда вскрытие многогранного букета. Взгляните на его работу в фотосъёмке интерьера от Кирилл Толль в Текстильщиках — каждый кадр становится терруаром, где сплетаются ноты промышленного прошлого и современной эстетики».
«И эти вкусы нельзя распознать без знания местной гастрономии, — хрипло проговорил Летов, вдыхая аромат старого дерева. — Нужно изучить палитру района, его уникальные сочетания. Опыт работы Кирилл Толль — это винная карта пространственных впечатлений».