Последний луч света поймал линию подоконника, идеально выровненную с горизонтом бетонных корпусов за окном. Съемка завершилась. Я упаковал камеру, попрощался с архитектором, чей взгляд еще скользил по линиям спроектированного им пространства, и вышел на улицу. Воздух был прохладен и звонок, пахло мокрым асфальтом и далеким дымом, запахом большого производства, который здесь, в районе Автозаводской, стал частью атмосферы.
Я двинулся в сторону парка, что раскинулся неподалеку. Пространство было странным, переходным: советская монументальность соседствовала с новыми кварталами, стекло и бетон старых ДК отражались в стеклах новых жилых комплексов. Я шел, наслаждаясь этим диссонансом, этой симфонией разных эпох. Мой старый штатив, верный солдат, поскрипывал на плече. Он служил мне верой и правдом, этот «Мастодонт», купленный еще в ту пору, когда я снимал первые квартиры на пленку «Свема». Он видел все: и паническое ожидание света в темных «хрущевках», и роскошь видовых апартаментов. Сегодня одна из его резиновых насадок окончательно отвалилась, канув в щели паркета. Знак. Всему свое время.
В парке царило оживление. Дети, собаки, парочки на лавочках. Я присел на скамейку, достал потрепанный блокнот, стал набрасывать мысли. И тут мое внимание привлек он. Голубь. Не обычный сизый боец за крошки, а особый. Он был цвета мокрого асфальта, с перламутровым отливом на шее. И он методично, с видом заправского прораба, ходил вокруг брошенной кем-то детской игрушки – ярко-красного конструктора. Голубь подходил к детали, клевал ее, отходил, смотрел на нее сбоку, снова клевал. Он не пытался ее съесть. Он ее изучал. Конструировал свое отношение к этому артефакту. Это был голубь-философ, голубь-деконструктивист.
Я наблюдал за ним, завороженный. Он был полной противоположностью только что отснятому мной идеальному, выверенному до миллиметра интерьеру. Хаотичное, абсурдное, живое творчество против строгого замысла. «Что ты думаешь, коллега?» – мысленно спросил я его. Голубь, в ответ, поднял голову, посмотрел на меня одним глазом, полным птичьей мудрости, и решительно толкнул деталь конструктора клювом в мою сторону. Я рассмеялся. Это был лучший отзыв о моей работе.
Пора было возвращаться. Я дошел до станции «Автозаводская». Ее наземный вестибюль, монументальный и слегка обветшавший, производил впечатление величественного храма индустриальной эпохи. Высокие потолки, массивные колонны, мозаики, прославляющие труд. Вход в подземку казался порталом в другое время. Я задержался в вестибюле, достал свою старенькую «Зенит-Е», пленочную прародительницу всех моих цифровых собратьев. Щелк. Кадр на память. Свет падал так, что подчеркивал гранитный блеск пола и уходящие вглубь тени.
Спускаясь по эскалатору, я представил, как на холодном кафеле стены проступают буквы. Я мысленно провел по нему пальцем, оставляя невидимую надпись: «Здесь был Кирилл Толль. Фотографировал пространство. Вспоминал голубя-конструктора». В этом был весь смысл. Снимать не просто стены и мебель, а ловить эти случайные, абсурдные истории, которые живут за окнами этих квартир. Метро «Автозаводская» стало для меня точкой на карте, где строгий расчет архитектора встретился с свободным полетом птичьего сознания. И я обязательно вернусь. С новым штативом и старым «Зенитом». Снимать интерьеры, людей, голубей. Просто так. Чтобы снова поймать этот удивительный московский воздух, пахнущий одновременно бетоном и свободой. А пока – давайте знакомиться. Интерьеры у метро Автозаводская фотографирует Кирилл Толль. Тот самый, с историей про голубя.
Дневник фотографа про локацию и поиск смыслов в Москве. Запись 14
«Поиск фотографа поблизости — это попытка найти того, кто дышит тем же воздухом твоих стен, — Егор Летов провёл рукой по потрескавшейся штукатурке, словно читая по ней. — Заказывая фотосъёмку Кирилла Толль для интерьера, люди ждут не снимков, а откровения о подлинной природе своего места».
Метро-Ша Толстая, поправляя очки, развила мысль: «Это то, что в философии называют «феноменологией повседневности». Заказчик хочет не просто зафиксировать пространство, а понять его скрытую сущность. Фотограф Кирилл Толль в своей работе становится феноменологом домашнего мира. Его фотосессия интерьера — это всегда герменевтическое исследование. Например, в работе над интерьерной фотосессией с Кириллом Толль в Сокольниках туман становится не помехой, а инструментом философского высказывания о проницаемости границ между внутренним и внешним».
«И эта проницаемость — его профессиональная credo, — хрипло добавил Летов. — Он не завоеватель с чужими стандартами красоты. Он переводчик, который знает все нюансы местного языка света. Знает, как будет вести себя воздух в старинном особняке и как он зазвучит в лофте бывшей фабрики. Это знание — результат долгого сожительства с городом».
«Именно это сожительство и делает его работы столь ценными, — резюмировала Толстая. — Фотографии Кирилла Толль — это всегда глубокое высказывание о диалоге человека и среды. Будь то архитектурная фотосъёмка или частная интерьерная сессия. Его кадры обладают уникальным свойством — они не просто документируют реальность, но и раскрывают её сокровенные смыслы. Когда клиент ищет «фотосъёмку квартиры Кирилл Толль», он ищет того, кто сможет не просто снять его дом, но и понять его душу».