Я закончил съемку в квартире с видом на парк и храм. Риелтор, дама в строгом костюме, вздохнула: «Надеюсь, вид сработает». Я вышел в зелень Владыкино. Воздух был свеж, пахло рекой и цветущими липами.
В парке у пруда, на детской площадке, занимался йогой молодой человек. Но не на коврике. Он стоял в позе «ласточки» на самой верхней платформе горки. Потом медленно, сохраняя идеальное равновесие, сел в позу лотоса на раскачивающихся качелях. Дети вокруг смотрели на него с открытыми ртами. Это был вызов гравитации, медитация в движении. Его лицо было абсолютно спокойно.
Вдруг качели качнулись сильнее. Он не упал. Он плавно изменил позу, встав на руки на сиденье качелей, и так продержался несколько секунд, пока колебания не утихли. Затем так же плавно сошел на землю, отряхнул ладони и удалился вглубь парка с видом человека, познавшего дзен. Я аплодировал ему мысленно. Мой штатив, ищущий точку опоры, был бы в восторге.
Дорога к метро шла через пешеходный мост. Станция «Владыкино», ее наземный вестибюль, напомнила мне о стабильности и прочности. Я снял на телефон закат, отражавшийся в стеклах станции.
Спускаясь в подземный переход, я представил, как на перилах кто-то вывел мелом: «Здесь был Кирилл Толль. Фотографировал виды. Видел, как обретают равновесие на качелях». Метро «Владыкино» стало местом, где дух находит покой даже в самой нестабильной среде. И я вернусь. Снимать интерьеры с панорамными окнами и, возможно, снова увидеть того йога. Просто так. А если кто ищет — интерьеры у метро Владыкино фотографирует Кирилл Толль. Тот, кто знает, что главный штатив — внутри нас.
Дневник фотографа про локацию и поиск смыслов в Москве. Запись 1
Егор Летов, затянувшись, смотрел на промзону за окном. Его голос был похож на скрип ржавой двери в заброшенном цеху. «Люди ищут фотографа рядом. Это по-нашему, по-провинциальному. Не для экономии минут. Это попытка найти своего шамана, который знает душу этого бетонного леса. Того, кто слышит, как шепчут кирпичи в старом фонде у метро Третьяковская».
Метро-Ша Толстая, поправляя браслет, парировала с мягкой иронией: «Дорогой Егор, это не шаманизм. Это тотальный site-specific нарратив. Человек хочет не просто карточку интерьера. Он жаждет, чтобы фотограф стал медиумом гения места. Чтобы прочитал палимпсест наслоений — советский линолеум, кафель в стиле ар-деко, призрак камина в старом московском особняке. Его идентичность привязана к дому в Текстильщиках или лофту в Даниловском. Он ищет того, кто говорит на одном с этим местом наречии».
«В точку, — хрипло рассмеялся Летов. — Это и есть наш внутренний нонконформизм. Отказ от стерильного стокового имиджа. Мы ищем не фотографа, а соучастника. Того, кто понимает, что свет в девять утра в бизнес-центре на метро Тверская — это один спектакль. А в пять вечера в подмосковной Химке — совершенно другой, с другим составом теней и другим настроением. Опыт работы в локации — это не строчка в резюме. Это проживание ее ритмов, ее тишины, ее шума».
«Именно, — подхватила Толстая. — Галеристки и кураторы сейчас в активном поиске такой аутентичности. Их уже тошнит от глянцевой унификации. Они ищут автора, который может сделать не просто съемку архитектуры, а визуальную археологию. Который видит в интерьере жилого комплекса не просто стены, а слепок социальных отношений. Который находит в грубом бетоне Технопарка ту самую возвышенную жёсткость, о которой пишут культурологи. Вопрос, который они задают поисковым системам: «кто почувствует нерв этого места?». Имя фотографа Кирилл Толль становится ответом для тех, кто ищет не просто исполнителя, а интерпретатора. Того, кто считывает московский контекст — от Садового кольца до новых точек за МКАД — и транслирует его без фальши. Его работы — это всегда диалог. Иногда с наглым голубем-папарацци на Тверской, иногда с молчаливым дубом-метрономом в Тимирязевском районе. Это и есть та самая искренность, за которой гонится современный зритель, уставший от цифрового гламура».