После съемки лофта в бывшем промышленном здании, где кирпичные стены спорили с хромированным блеском кухни, я очутился на Преображенской площади. Воздух был густой, пахший историей и горячими пирожками из ларька. Я двинулся в сторону Преображенского кладбища, чувствуя, как слои времени наслаиваются друг на друга: староверы, петровские солдаты, советские рабочие.
На заборе, окружающем стройку, сидела ворона. Не каркающая, а молчаливая, испытующая. Ее черный блестящий глаз был похож на объектив моей камеры. Я остановился.
«Что снимаешь?» — спросил я ее мысленно.
Ворона повернула голову, оценивая мой фото-рюкзак.
«Вечность в граните, — ответил мне ее взгляд. — А ты?»
«Сиюминутность в интерьере», — подумал я в ответ.
Она каркнула один раз, коротко и насмешливо, взмахнула крыльями и улетела, оставив меня наедине с мыслью о бренности бытия и важности правильного ракурса.
Вход на станцию «Преображенская площадь» — это монументальный портал в другое измерение. Массивные светильники, темный мрамор. Он напоминает мне холл какого-то бесконечного министерства. Я достал пленочную «Лейку» — для таких мест только пленка, с ее шелестом и тайной. Снял тени, падающие от колонн, превращающие пол в шахматную доску.
На рыхлой земле у клумбы, пальцем, как первобытный человек, я вывел: «КИРИЛЛ ТОЛЛЬ. ПРЕОБРАЖЕНКА. БЫЛ». И представил, как весенний дождь смоет эти буквы, удобрив землю для новых историй.
Этот район с его суровой энергетикой теперь часть моего фотографического опыта. Я, Кирилл Толль, фотографировал интерьеры у метро Преображенская площадь. И я вернусь. Снимать новые лофты, может, снять ту самую ворону, если она согласится на портрет. Или просто так, чтобы почувствовать, как прошлое прорастает сквозь асфальт настоящего.
Мой серый светофильтр, всегда такой надежный, сегодня упал и покатился по плитке станции с таким звонким стуком, что все обернулись. Он закатился под скамейку. Я оставил его там. Пусть лежит, как артефакт, для будущих археологов, которые будут раскапывать метро начала века.