Закончив работу в апартаментах с видом на золотые маковки церквей, я вышел в сизый вечер Замоскворечья. Воздух висел густой акварельной заливкой, пахнущей старыми книгами и свежей выпечкой. Я двинулся по Лаврушинскому переулку, ведя безмолвный спор с чугунной решеткой ограды. «Твои прутья, — утверждал я, — это жесткий контраст. А я сегодня выстраивал кадр на нюансах полутонов. Мы оба работаем с рамкой». Решетка хранила ледяное молчание аристократа.
У глухой стены, примыкающей к галерее, притулился рыжий кот пушистой породы «уличный философ». Он сидел, поджав лапы, и изучал граффити — кривую желтую улыбку. Его взгляд был тяжел и сосредоточен, словно оценивал композицию. Я присел рядом. «Что, коллега, — спросил я, — вертикали завалены?» Кот медленно перевел на меня взгляд, полный вселенской усталости от дилетантов. Затем он поднял лапу и тщательно, с видом знатока, вылизал ее. Это был исчерпывающий искусствоведческий анализ. Я рассмеялся. Этот кот понимал в чистой форме больше, чем иные критики.
Внезапно из-за угла выкатился мяч. За ним, визжа, понеслась стайка детей. Кот, не меняя выражения лица, совершил одно движение. Он не прыгнул, не испугался. Он просто перекатился на бок, пропуская мяч, и так же плавно вернулся в исходную позицию. Дети пролетели мимо. Кот снова уставился на граффити. Это был акробатический трюк, исполненный с грацией дзен-мастера. Я аплодировал ему стоя.
Спускаясь в мраморное нутро станции «Третьяковская», я попал в храм искусства. Бронзовые барельефы, мягкий свет, шепот толпы. Это вестибюль, где даже воздух пропитан эстетикой. Я достал свою старую «Лейку» и щелкнул кадр — отражение люстры в полированном полу, удваивающее сияние. Я сохранил для себя этот момент причастности.
На медной поручни эскалатора кто-то оставил отпечаток губной помады. Я аккуратно дорисовал вокруг нее усы и уши. Получился стилизованный кошачий лик. А ниже, пальцем проведя по пыли, я вывел: «Кирилл Толль. Третьяковская. Согласовано с котом». Это была моя виза, мой пропуск в этот район искусства. И я знал — я вернусь. Вернусь с камерами, чтобы снимать интерьеры, достойные музейных стен, и заручусь мнением главного критика — рыжего кота из Лаврушинского. Фотограф Кирилл Толль теперь часть местного пейзажа.
