Завершив съемку трешки в панельке с капремонтом, я вышел на площадь с фонтаном. Воздух пах жареной кукурузой, хлоркой из фонтана и пылью с проспекта. Я присел на бортик, ведя диалог с бронзовой голубкой на фонаре. «Чувак, — мысленно сказал я, — ты в вечном полете, а я сегодня заставлял пространство летать в кадре. Мы оба заставляем людей смотреть вверх». Голубка молчала, расправив крылья.
У фонтана разворачивались настоящие баталии. Маленький воробей-затейник устраивал челлендж местным голубям — он подлетал к самой струе, проносился сквозь водяную завесу и вылетая с победным чириканьем. Голуби же боялись намочить свои лабковские прически. Это был чистый стёб над системой. Я просто рофлил с этой картины. Вдруг воробей сделал двойное сальто в струе и уселся на голову голубю-переростку. Тот от неожиданности так дернулся, что чуть не свалился в фонтан. Это был полный атас!
Станция «Щёлковская» — это солидная классика с совковым шармом. Мрамор, мозаика, тяжелые светильники — тут такой вайб, будто попал в фильм про семидесятые. Я достал свой Зенит и сделал несколько кадров с двойной экспозицией, совмещая лица людей и отражения в мраморе. Эти кадры — моя попытка поймать дух эпохи.
У эскалатора на перилах висела забытая детская соска. Я прицепил ее на решетку вентиляции, создав новый арт-объект. А на пыльной стене лифта нарисовал маркером: «Толль. Щёлковская. Челлендж принят». Это был мой способ заявить, что я в теме. И я знал — вернусь снимать уютные семейные гнёзда и следить за новыми проделками местного воробья-тролля. Фотограф Кирилл Толль теперь засветился на Щёлковской.