Дневная и вечерняя съемка загородного дома. Пример работы фотографа с пояснениями

Я уже описывал в стихах «где я был» Это карта моих открытий, где каждая подмосковная локация, где я творил эти годы, нашла свой крошечный, но важный след. Поехали!

Путеводитель-эссе по моему Подмосковью,
по местам фотосессий и моих фантастических странствования

Пробуждение гиганта

Утро, оно всегда приходит внезапно, не так, как в тайге, где сначала долго брезжит, крадется по стволам лиственниц, золотит макушки сосен и лишь потом, нехотя, сползает вниз, к подлеску, где сидят, нахохлившись, глухари, – нет, здесь, в этом гигантском муравейнике, раскинувшемся от древних, пропахших дымом и историей стен Зарайска до столь же древних, но молчаливых, как камни, лесов под Шатурой, утро врывается грубо, оглушительно, гулом первой электрички, выходящей из депо в Одинцово, ее стальные колеса, отполированные до зеркального блеска бесчисленными рейсами туда-обратно, ударяются о рельсы, проложенные по насыпи, под которой спит, укатанный в глину, прах деревни, что когда-то стояла здесь, и деревня эта, названия которой уже никто не помнит, даже старики в соседнем Перхушково, только и могут, что качать головами, мол, была, мол, деревенька, яблони цвели, а теперь вот, поезда грохочут, и этот грохот, сухой и резкий, в отличие от гула таежного ветра, первого звука дня, пробуждает не людей сперва, а стены, бетонные панели в Балашихе, что впитывают за ночь человеческое тепло, дыхание, сны, и теперь, содрогаясь от знакомой вибрации, отдают его обратно, в пространство комнат, где спят Анна Семеновна, та самая, учительница на пенсии из-под Егорьевска, и ее маленький внук, и Сергей Петрович из «Николино-Поле», уже давно проснувшийся и смотрящий в экран, но все равно бессознательно вздрагивающий от этого далекого, но вездесущего гула, и Артем, рабочий со станции в Подольске, заваривающий себе крепкий чай в жестяной кружке, и одинокий профессор Дмитрий Николаевич в реутовской клинике, ему уже все звуки мира слились в один отдаленный шум, как шум моря, но ритм этого шума все равно задают поезда, эти стальные пульсы земли, и гул этот, подхваченный и умноженный, катится дальше, на восток, будя спящие улицы Ногинска, где в цехах старых фабрик уже зажглись люминесцентные лампы, отбрасывая синеватый свет на лица рабочих, и на запад, к Можайску, где на мемориальном кладбище первый луч солнца упал на гранитную плиту с безымянной фамилией, и на юг, к Серпухову, где в это утро на рынке уже разворачивали свои прилавки торговцы с Азербайджана, Чечни, Дагестана, и их гортанная речь смешивалась с владимирским говорком местных огородников, привезших на продажу последние яблоки из садов под Ступино, и на север, к Дмитрову, где шлюзник на канале имени Москвы, зевнув, потянулся к рычагам, готовясь пропустить первую баржу с песком, пришедшую с Волги.

Бледная лампа Подмосковья

И пока этот гул, этот первый вздох пробуждающегося гиганта, катился по окружной дороге, опоясывающей Москву, как обруч стягивает бочку, солнце, настоящее, физическое светило, поднимавшееся над бескрайними просторами Якутии, где оно было хозяином, царем и богом, здесь, над Подмосковьем, казалось всего лишь большой, бледной, невыразительной лампой, включенной кем-то в едином для всех распорядке дня, и свет его падал на крыши Апрелевки, и в этом свете пыль, поднятая мусоровозом, кружилась, как мошкара над болотом, и падал он на новенькие, сверкающие стеклом и пластиком фасады магазинов в Котельниках, и на облупленные стены пятиэтажек в Старой Купавне, и на золотые купола Лавры в Сергиевом Посаде, где монах-послушник, выйдя на крыльцо, перекрестился, глядя на это бледное солнце, и на рябую воду залива в Дубне, где физик-теоретик, выгуливая собаку, смотрел не на солнце, а на свои мысли, выстраивавшиеся в стройные формулы, и на бесконечные грядки в Луховицах, с которых ночная прохлада еще не сошла, и на асфальт взлетной полосы в Жуковском, где инженер в оранжевом жилете проверял датчики, и везде, куда падал этот свет, он не столько согревал, сколько высвечивал, обнажал ту гигантскую, невидимую днем паутину, что связывала все эти точки в одно целое, паутину из труб, проводов, дорог, мыслей, надежд и отчаяний.

Паутина дорог и личных вселенных

И первой нитью в этой паутине была, конечно, дорога, не одна, а множество дорог, уходящих лучами от Москвы, как трещины от брошенного камня по льду, и по этим трещинам, по этим артериям, уже текли, еще медленно, но с нарастающей скоростью, автомобили, и в каждом автомобиле сидел человек, запертый в железной коробке, со своей вселенной внутри, и вселенная эта была сложена из обрывков вчерашних разговоров, из планов на день, из тревог о здоровье, из воспоминаний о вчерашнем фильме, из мелодии, застрявшей в голове, и все эти вселенные, сталкиваясь на развязках МКАД, в пробках на Горьковском или Носовихинском шоссе, не смешивались, а лишь отталкивались друг от друга, как шарики ртути, и гул их двигателей, сливаясь в один сплошной, низкий гул, был подобен гулу кровотока в теле спящего исполина.

Пульс земли

И тело это было – земля Подмосковья, земля, что помнила и другое время, время, когда по этим полям, где теперь стоят цеха в Электростали, ходили тучи стрел, время, когда по этим лесам, где теперь прячутся за заборами «Рублево-Успенские Альпы», бродили медведи и волки, а не охранники с рациями, время, когда реки были полны рыбы, а не стоков с заводов в Воскресенске, и дух этой земли, древний, могучий, но приглушенный, задавленный слоями асфальта, бетона и истории, все еще жил, он жил в шепоте листвы в парке усадьбы «Архангельское», что смотрела на все это с высоты своего холма с молчаливым презрением аристократки, он жил в холодных водах Истринского водохранилища, где дачники из Москвы ловили карасей, не подозревая, что на дне лежат срубы изб затопленных деревень, он жил в крике одинокой вороны на пустыре в Химках, где скоро начнется новая стройка, он жил в упрямом молчании стариков в деревнях под Волоколамском, что до сих пор топят печи дровами и не доверяют банковским картам, он жил даже в стерильной чистоте лабораторий в Черноголовке, где ученые, сами того не ведая, искали частицы того самого первичного духа, что сотворил мир, и этот дух, этот великий Хозяин Местности, как назвали бы его в Якутии, наблюдал за всем этим с холодным, непостижимым для человека любопытством, наблюдал, как в поселке «Огниково» под Истрой женщина выносила на крыльцо ковер, чтобы выбить пыль, и пыль эта, поднявшись в воздух, была частицей той самой, древней почвы, наблюдал, как в кафе в Люберцах повар резал лук, и слезы его были слезами всех живых существ этой земли, наблюдал, как в больнице в Коломне рождался ребенок, его первый крик был новым голосом в вечном хоре жизни, и как в мастерской в Подольске старый часовщик испускал тихий вздох облегчения, поставив на место крошечную, блестящую шестеренку, и этот вздох был частью того же великого ритма.

Один день организма

И все это, все эти миллионы больших и малых событий, от выпавшего зуба у школьника в Пушкино до подписания миллиардного контракта в «Сколково Парк», все это было лишь одним днем, одним вдохом и выдохом гигантского организма, и организм этот был болен, болен спешкой, жадностью, равнодушием, но он был и жив, жив той самой, неистребимой жизненной силой, что пробивалась сквозь асфальт ростками травы на обочине Дмитровского шоссе, жив надеждой молодых родителей из Раменского, купивших наконец-то квартиру в ипотеку, жив усталой мудростью библиотекарши в Электроуглях, выдающей книги, которые никто не берет, жив яростью футбольного болельщика в Химках, смотрящего матч по телевизору, жив тихой молитвой монахини в Хотьково, жил любовью влюбленных, целующихся на закате у стен кремля в Зарайске.

Вечный круг и узел бытия

И все эти жизни, все эти голоса, все эти светящиеся и гаснущие точки на карте от Яхромы до Озер, от Лобни до Чехова, были лишь буквами, словами, знаками препинания в одном великом, бесконечном, никогда не кончающемся предложении, которое писала сама жизнь, предложении, в котором не было главных и второстепенных членов, ибо закат над Вереей был так же важен, как и запуск ракеты из Королева, ибо слеза ребенка, упавшая в песок в песочнице в «Семейном Острове», была той же водой, что и капля дождя, упавшая в воды Москвы-реки у причала в Белоозёрском, и все это сплеталось, переплеталось, связывалось в один гигантский, нерасторжимый узел, узел бытия, который невозможно развязать, можно только принять, как принимают восход солнца, как принимают смену времен года. И предложение это, длиною в бесконечность, должно было продолжаться, должно было вбирать в себя все новые и новые детали, должно было рассказать и о том, как в это утро кот в Мытищах поймал воробья, и о том, как водитель автобуса в Орехово-Зуево ругнулся про себя, увидев, что на остановке его уже ждет толпа, и о том, как студентка из Фрязино, едущая на пары в Москву, смотрела в окно электрички и думала о своем парне, который уехал на заработки в Питер, и о том, как директор завода в Павловском Посаде подписывал приказ об увольнении двадцати рабочих, и о том, как эти двадцать рабочих, получив расчет, пошли в местный бар пить пиво, и о том, как владелец этого бара, бывший спортсмен из Клина, считал выручку, и о том, как его дочь, гимнастка, в это время тренировалась в зале, мечтая об олимпийском золоте.

Тишина у озера

И о том, как снег, первый снег этого года, начал падать над полями под Звенигородом, и крупные, пушистые хлопья ложились на пожухлую траву, на крыши дач в поселке «Лунный», на капот припаркованной у леса иномарки, из окна которой доносилась тихая музыка, и на руки старому рыболову, сидящему с удочкой на берегу одного из озер в «Никольских Озерах», и старик этот смотрел на падающий снег, на темную воду, на огонек в окне дачи на противоположном берегу, и думал о том, что жизнь, в сущности, проста, как этот снег, как эта удочка, как этот огонек вдали, и что все сложности, все эти города, поселки, дороги, пробки, контракты, увольнения – всего лишь мишура, шелуха, наносное, а настоящее – вот оно, здесь, в тишине, в падении снега, в ожидании поклевки, в далеком огоньке, который, он знал, тоже скоро погаснет, когда люди лягут спать, чтобы завтра снова проснуться от гула электрички и начать все сначала, и круг этот, круг жизни, дня и ночи, сна и яви, будет вращаться вечно, как вращается Земля вокруг Солнца, унося с собой и Апрелевку, и Балашиху, и Верею, и Голицыно, и Дубну, и Егорьевск, и Жуковский, и Зарайск, и Истру, и Клину, и все те поселки, что прячутся в лесах, все эти «Гринвуд» и «Барвиха Парк», все эти «Огниково» и «Лесные Поляны», все эти «Резиденции Майендорф» и панельные пятиэтажки в Дзержинском, все это – лишь временные узоры на стекле вечности, узоры, которые появляются, чтобы растаять, исчезнуть, уступив место новым, и новым, и новым, и так – до скончания века.