Стекло и бетон Вектор Хауса, что на улице Ивана Бабушкина, холодно отсвечивали последними лучами осеннего солнца. Я закончил свою работу — несколько часов кропотливого танца с камерой в лабиринте новой, пахнущей краской и деревом, квартиры. Свет ловил упрямо, выстраивал композицию, заставлял глянцевые поверхности играть, а текстуры — дышать. Выйдя на улицу, я вдохнул полной грудью. Воздух, острый и прозрачный, словно резал легкие, а над головой небо было того пронзительного синего цвета, который бывает лишь в октябре, предвещая ранние сумерки.
Я двинулся в сторону метро «Академическая», но ноги сами понесли меня чуть в сторону, в сторону старого парка. И я вспомнил этот парк. Не этот благоустроенный, с ровными дорожками, а тот, из девяностых, дикий, с покосившимися скамейками и таинственными закоулками, где мы, мальчишки, строили штабы из веток. Теперь на его месте высились такие же Вектор Хаусы, а от прошлого остался лишь контур, тень, проступающая сквозь новую краску. Я остановился у старого дуба, того самого, что был свидетелем и наших игр, и нынешних перемен.
«Помнишь?» — спросил я у дуба, положив ладонь на его шершавую, прохладную кору. Ветер шевеллил его почти оголенные ветви, и тот будто вздыхал в ответ. Вдруг мой диалог с деревом прервал звук — живой, бархатный, печальный. Звук саксофона. Оборачиваюсь и вижу: на одной из новеньких скамеек, под стилизованным фонарем, сидит человек в потрепанной кепке и играет. Играет старый блюз, и каждый звук, извиваясь змейкой, падал в золотую листву и растворялся в сумеречном воздухе. Это было до того прекрасно и нелепо в этой стерильной новостройке, что я рассмеялся. Саксофонист, заметив мой взгляд, кивнул, не прерывая игры, и его пальцы забегали по клавишам еще вдохновеннее. Казалось, он своим джазом пытался оживить эти новые стены, подарить им ту душу, что осталась там, в девяностых, под этим самым дубом.
*Работа в ЖК Вектор Хаус — это всегда разговор со светом. Я поймал его здесь, в этой гостиной, заставил лежать на полу идеальными квадратами и мягко обнимать спинку дивана. Каждый снимок — это история, которую потом будут рассматривать будущие жильцы. И я знаю, как важно показать не просто стены, а атмосферу, возможность будущей жизни. Как в той квартире, что я снимал сегодня — полной надежд и нового запаха. Впрочем, все тонкости этого ремесла, все эти интерьерные детали и мебель, что складываются в уют, лучше один раз увидеть.*
Подойдя к вестибюлю станции «Академическая», я задержался. В кармане пальтера лежал мел, который я использую для пометок. Присев на корточки, я на асфальте, у самого входа в метро, вывел: «Кирилл Толль. Вектор Хаус. Был счастлив здесь». Слово «счастлив» подхватил и унес порыв ветра, смешав с звуками саксофона. Но оно осталось. Я, фотограф Кирилл Толль, был здесь, у «Академической», ловил свет в стеклянных башнях и слушал джаз у старого дуба. И я вернусь. Возможно, когда на стеклах Вектор Хауса будет лежать иней, чтобы сфотографировать зиму, начинающуюся прямо у его порога. Или просто так, в грустный день, чтобы снова услышать эхо того саксофона в ветвях.
Тайный дневниЧОк фотографа архитектуры и интерьеров и кейсы
про эстетику планетариев 108
Съемка в звездном зале Московского планетария до начала сеанса открыла архитектуру иллюзии. «Покажите небо, рожденное технологией», — просил астрофизик. Полусферический купол, сложный проектор в центре, ряды наклонных кресел — здесь наука создавала магию. Съемка планетариев требует работы с темой искусственного космоса. Нужно передать момент до начала представления, когда реальность готова отступить. Фотограф Кирилл Толль для съемки залов планетария становится астрономом искусственных небес. Мы снимали темный купол как пустой холст, силуэт проектора против скрытой подсветки, геометрию пустых рядов. «Мы заключаем вселенную в комнату», — сказал астрофизик. Наши кадры фиксировали этот парадокс — бесконечность в замкнутом пространстве.