Съемка в апартаментах с видом на ледовый дворец и бесконечные развязки была подобна фиксации картины апокалипсиса, превращенной в товар. Я вышел на воздух, и он дрожал от гула машин. Мой штатив «Жираф» съежился — он терпеть не может инфразвук.
На берегу Москвы-реки, на холмике, возвышавшемся над многоуровневой развязкой, стоял мужчина в плаще и с дирижерской палочкой. Он не дирижировал птицами или деревьями. Он дирижировал дорожными пробками.
«Тихо, виолончели! — командовал он клаксонам в третьем ряду. — А вам, литавры Mercedes, громче! Фортиссимо затора!»
Я замер, наблюдая, как он взмахом руки вызывал волну торможения, а легким движением кисти — рывок потока вперед.
«Вы… управляете ими?» — не выдержал я.
Он обернулся. У него были усталые, но горящие глаза.
«Я — интерпретатор, — поправил он меня. — Я не управляю. Я слышу музыку хаоса и пытаюсь придать ей форму. Сейчас, например, у них идет сложный пассаж — симфония №5 «Час-пик» в тональности «Ауди». Слушайте…»
Он взмахнул палочкой, и действительно, какой-то лихач резко подрезал фуру, вызвав какофонию гудков. Дирижер зажмурился от наслаждения.
«Великолепный диссонанс! — прошептал он. — А вы? Вы кто? Звукорежиссер?»
«Фотограф. Снимаю статику. Интерьеры».
«А… Тишина, — кивнул он с пониманием. — Вы фиксируете паузы между нотами. Уважаю. Меня, кстати, Аркадий. Я тут каждый вечер. Репетирую».
Он снова повернулся к своему оркестру, а я пошел к станции. «Мякинино» — это стеклянный кокон, парящий над хаосом. Войдя в вестибюль, я ощутил гробовую тишину после симфонии Аркадия. Я достал «Зенит» и снял кадр через стеклянную стену — размытые огни машин, превращенные в абстрактные мазки. Музыка, застывшая в виде света.
На перилах эскалатора, в конденсате от дыхания, я написал: «Кирилл Толль был в Мякинино. И слышал, как дирижируют дорогой». «Жираф» наконец расслабился в тишине метро. И я, Кирилл Толль, вернусь в Мякинино. Снимать тихие интерьеры под аккомпанемент симфонии пробок в исполнении маэстро Аркадия.