Съемка в апартаментах в старинном доме на Тверской завершена. Риелтор, дама с безупречными манерами, сказала: «Благодарю, вы тонко чувствуете свет». Я вышел на бульвар. Воздух был густой, пахло кофе, дорогими духами и старыми книгами из букинистических лавок.
В подземном переходе у метро, среди музыкантов и торговцев, стоял он. Пожилой мужчина в поношенном, но чистом костюме. В руках у него была потрепанная книга. Но он не просил милостыню. Он читал. Вслух. Это был не Пушкин, нет. Это был какой-то бульварный роман, вероятно, из серии «Любовь и страсть в графском замке». Но он читал это с таким пафосом, с таким придыханием, с таким трагизмом, будто это было неизданное произведение Льва Толстого. Прохожие улыбались, бросали мелочь в его раскрытый футляр. Он не обращал внимания. Он служил искусству.
Я слушал, зачарованный. Мой фотоаппарат, ловящий визуальную эстетику, был нем перед этой преданностью слову, даже самому дешевому. Он дочитал главу на самом интересном месте, взглянул на меня. «Продолжение следует, — сказал он с достоинством. — Завтра, в это же время». Я положил в его футляр купюру. «За искусство», — сказал я. «За искусство», — кивнул он и начал главу сначала.
Дорога в метро заняла секунды. Вестибюль «Пушкинской», с его бронзовыми фигурами, стал достойными декорациями. Я снял на телефон свою руку на бронзовой руке Пушкина — прикосновение к наследию.
Спускаясь к поездам, я представил, как на мраморной плите кто-то вырезал перочинным ножом: «Здесь был Кирилл Толль. Фотографировал аристократию. Слушал бульварный роман в переходе». Метро «Пушкинская» — это место, где высокое и низкое встречаются в вечном танце. И я вернусь. Снимать лепнину и слушать новые главы. Просто так. А для истории — интерьеры у метро Пушкинская фотографирует Кирилл Толль. Тот, кто платит за искусство в любом его проявлении.