Съемка в ЖК «Одиннадцать Станиславского» на улице Станиславского, у метро Курская, подошла к концу. Я вышел в вечер, когда город зажигал огни, и воздух наполнялся предвкушением спектаклей. Он был густ и театрален, пах гримом, старыми книгами и кофе.
Я остановился у стены, где была укреплена бронзовая маска – символ театра, один смеется, другой плачет.
«Здравствуй, – мысленно обратился я к маске. – Ты – душа этого места. Ты вбираешь в себя все эмоции, все страсти, что рождаются на сценах и в жизни. Какая из твоих половинок сегодня подскажет мне путь?»
Маска молчала, но в ее двойственности заключалась вся глубина человеческих переживаний. Она была квинтэссенцией творчества, что перекликалось с духом места.
«Понимаешь, – продолжил я наш безмолвный диалог, – я сегодня искал в интерьерах настроение, пытался поймать эмоцию пространства. А ты… ты сама эмоция. Ты – концентрация смеха и слез».
Вдруг к маске подошел молодой актер. Он что-то шептал ей на ухо, затем отошел и начал репетировать монолог, жестикулируя перед ней, как перед живым партнером. Этот диалог с бронзой, эта исповедь артиста маске были настолько полны самоиронии и одержимости, что я улыбнулся. Просьба о благословении у литого божества.
Я снова посмотрел на маску. Вечерний свет падал так, что обе ее половины были освещены equally. Я пошел к метро «Курская». На пыльной витрине закрытого магазина я вывел пальцем: «Кирилл Толль. 11 Станиславского. Курская. Был в гримерке». Дождь смыл надпись через час.
И вот мой способ отметить визит. Я положил в щель между кирпичами под маской театральный билет на давно прошедший спектакль. «Кирилл Толль, фотограф. Уже был тут, у «Курской», снимал «Одиннадцать Станиславского». Вернусь за новыми сюжетами для жизненных драм и комедий. И чтобы узнать, получил ли актер ту роль». Билет будет ждать своего зрителя.