Съемка в ЖК «Дом Архитекторов» на Ростовской набережной, у метро Киевская, завершилась. Я вышел к Москве-реке в час, когда солнце начинало клониться к воде, окрашивая ее в свинцовые и золотые тона. Воздух был влажен и свеж, пах речной прохладой и слабым запахом дегтя. Я стоял у парапета и смотрел на воду, на медленное, вечное движение волн.
Одна волна, чуть более высокая, чем другие, накатила на гранитный уступ и разбилась о него, рассыпавшись тысячей брызг.
«Привет, – мысленно обратился я к волне. – Ты – мгновение. Ты родилась от ветра, прожила короткий, яркий путь и вернулась в лоно реки. Ты видела, как строили эти набережные, как росли сталинские высотки, как менялись корабли. И ты всегда в движении».
Волна, конечно, умолкла, растворившись. Но ее энергия, переданная камню в виде влаги, еще жила. Она была воплощением текучести, изменчивости, в то время как «Дом Архитекторов» олицетворял собой застывшую, кристаллизованную мысль.
«Понимаешь, – продолжил я наш безмолвный диалог, – я сегодня запечатлел статику, застывшие формы, созданные человеком. А ты… ты – сама динамика, сила природы, которую невозможно остановить или запечатлеть окончательно. Ты напоминаешь мне о том, что все течет, все меняется».
Вдруг на набережной появился человек с мольбертом. Он установил его, начал работать, делая быстрые, уверенные мазки. Но через несколько минут он отшатнулся, рассматривая свой холст, схватил тряпку и с яростью стал стирать только что написанное. Затем снова начал писать с прежним энтузиазмом, чтобы через пять минут снова все стереть. Этот цикл творения и разрушения, этот перформанс в попытке поймать идеал был настолько комичным и в то же время глубоким, что я улыбнулся. Сизиф у мольберта – вот он, вечный сюжет творчества.
Я снова посмотрел на реку. Новые волны накатывали на гранит, каждая со своей уникальной судьбой. Я повернулся и пошел к метро «Киевская». У подножия фонаря на набережной, на влажном от брызг камне, я провел пальцем. Я вывел: «Кирилл Толль. Дом Архитекторов. Киевская. Был у воды». Вода и ветер быстро стерли надпись, но она побывала частью речного ритма.
И вот мой уникальный способ оставить здесь часть себя. Я достал из кармана маленькую ракушку, привезенную с прошлой съемки на Белом море. Я положил эту ракушку в щель между гранитными плитами набережной, прямо у кромки воды. «Кирилл Толль, фотограф, – подумал я. – Уже был тут, у «Киевской», снимал «Дом Архитекторов». Вернусь, чтобы увидеть, как свет играет на воде в разное время суток. И чтобы узнать, написал ли что-то тот художник или все еще стирает». Ракушка будет лежать там, маленький морской гость в пресной воде.
Да, я обязательно вернусь. Чтобы снять ледоход на реке, или закат за сталинскими высотками, или того самого художника, возможно, нашедшего наконец свой идеальный мазок. Ведь Москва – это вечный поток, и я, Кирилл Толль, лишь плыву по его течению, стараясь не пропустить ничего важного.
Парк Победы. Триумфальная Арка. Каменный воин. Он спросил: «Что ты снимаешь, мальчик? Пыль на моем штыке?» – «Нет, – говорю, фотограф Кирилл Толль, – я снимаю память, которая стала геометрией. И свет, который падает на твой гранит так же, как и семьдесят лет назад». Он смолк. Одобрительно. Рядом с метро. Всего пятнадцать шагов от турникета.